Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 92 – Наталья Шапа

Он развязал нить. Внутри лежали три вещи: обгоревшая собачья шерсть, маленький чёрный коготь, и тонкая полоска кожи от старого ошейника.

Кузьма сглотнул.

— Матушка-печка, не гневайся, — шепнул он дому. — Я не от дурости. Я от страха.

Потом поднялся, взял щепоть золы из печи, добавил к ней соль, растёр всё на ладони и посыпал у порога короткой дугой. В центр положил коготь и полоску кожи. Шерсть поджёг от лучины, дождался, пока она пойдёт едким, горьким дымком, и только тогда тихо позвал:

— Чёрный. Эй, Чёрный... Слышишь? Не для игры зову.

Дом притих. Пламя лучины вытянулось, как от сквозняка. Хотя никакого сквозняка не было. Кузьма оглянулся на окно. За стеклом стояла ночь. А потом в ней появилось что-то темнее ночи. Сначала просто тень у калитки. Потом два глаза — тускло-жёлтых, неподвижных. Потом силуэт пса.

Он стоял за оградой, большой, слишком большой для обычной собаки, с шерстью такой чёрной, что та не отражала свет, а будто поглощала его. Голова была опущена, уши насторожены, хвост неподвижен.

Кузьма замер. Хотя сам звал — всё равно каждый раз внутри холодело, будто открываешь дверь не гостю, а старому долгу.

— Пришёл, — пробормотал он.

Пёс не залаял. Не двинулся. Только смотрел.

Кузьма торопливо отодвинул засов и приоткрыл дверь. Ночной воздух вошёл в избу вместе с запахом сырой земли и дальней дороги. Пёс не пересёк порог. Такие сами не входят без права. Кузьма переминался с лапы на лапу.

— Помощь нужна, — сказал он, и голос вдруг стал совсем маленьким. — Хозяйка у реки. И медведь с ней. А от дома тянет так, будто вода уже зубы точит. Мне одному их не дотянуть, если что. Слышишь?

Пёс моргнул медленно, почти по-человечески. Кузьма сглотнул и зачастил:

— Я знаю, ты не за просто так. И не мне тебя просить. Но ты ж видишь — дело дрянь. Совсем дрянь. Она туда полезла, куда одной и сильной страшно. А он, дурак лохматый, за ней пошёл, хотя еле живой. Если их там прихлопнет, мне что потом? Дом пустой сторожить? Я не согласен.

Пёс шагнул ближе. Тихо. Бесшумно. Остановился у самой черты золы и соли. Голова его чуть склонилась, будто он принюхивался не к Кузьме, а к самому страху, которым тот сейчас весь пропах.

— Не забирать, — быстро сказал домовой. — Нет. Не за этим. Помочь. Доглядеть. Отогнать, если полезет лишнее. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь.

Пёс поднял глаза. Жёлтые. Тяжёлые. Слишком разумные. И Кузьма вдруг очень ясно понял, что тот слышит не только слова. Слышит, как домовой боится. Как у него дрожат лапки.

Как он любит этот дом, эту дурную ведьму, этого раненого оборотня и даже их бесконечные ссоры.

— Пожалуйста, — сказал Кузьма совсем тихо.

Пёс долго смотрел на него. Потом медленно переступил через дугу золы и соли. Не в дом. Во двор. Как принимая просьбу, но не отдаваясь под власть. Кузьма шумно выдохнул, едва не сел прямо на пороге.

— Ох, спасибо тебе, чёрный ты ужас.

Пёс повернул голову в сторону реки. Шерсть на загривке у него едва заметно поднялась. Он уже тоже чувствовал. Далеко, но ясно. Воду. Кровь. Рваную границу. Чужое голодное шевеление, которое пыталось выбраться туда, где ему не место. Кузьма тоже уловил этот рывок — тонкой дрожью пола под босыми лапками. И в ту же секунду понял: поздно.

Обряд уже ломается.

— Беги, — выдохнул он.