Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 89 – Наталья Шапа

— Не двигайся, — сказала она.

— Я стою.

Кровь впиталась в рубаху быстро, почти жадно. Пламя свечей дрогнуло разом. Река ответила. Сначала едва заметно — мелкой рябью у берега, словно кто-то тяжёлый повернулся под самой водой. Потом тишина вокруг сгустилась ещё сильнее. Даже кузнечики смолкли. Даже ночной ветер, казалось, обошёл низину стороной.

Зоря села внутри круга, положила ладони на колени и заговорила.

Слова пошли старые, тёмные, не для церковного слуха. Не молитва. Не просьба. Призыв и граница, договор и угроза сразу. Она называла воду водой, берег берегом, мёртвое — мёртвым, живое — живым, а то, что застряло между, велела выйти и ответить за взятое.

Голос её звучал тихо, но ровно. Свечи горели ниже, чем должны были. Огонь у них стал синеватым. Яр стоял у ивы, не шевелясь. Только глаза его не отрывались от воды. На третьем повторе слова отклик пришёл. Камыши впереди дрогнули. Потом разошлись, будто кто-то невидимый провёл по ним рукой. И из воды снова поднялось лицо. На этот раз выше. Плечи не показались, тела под ним не было, только тёмная, густая вода, из которой проступали бледные щёки, впалый рот и длинные чёрные волосы, распластанные по поверхности, как водоросли. Глаза у него были слишком пустые для живого и слишком внимательные для мёртвого.

Яр чуть подался вперёд.

— Не двигайся, — повторила Зоря уже жёстче.

Лицо медленно повернулось к ней. И улыбнулось. Не губами даже. Чем-то глубже и хуже. Зоря не моргнула.

— Ты взяла его, — сказала она. — И взяла скот.

Круги пошли по воде.

— Назови себя.

Тишина. Потом в голове у неё будто прошёлестело: ты знаешь.

Она стиснула зубы. Да. Часть её и правда знала. Чувствовала за этой речной мерзостью не просто голод, а судьбу. Чью-то оборванную, утянутую вниз, забытая злость которой перележала под водой слишком долго. Но имя — это сила. И пока тварь не назовёт себя или пока имя не будет найдено по-настоящему, связь останется неполной.

— Назови себя, — повторила Зоря. — Или уйдёшь безымянной.

Лицо на воде дёрнулось, будто от злости. Пламя свечей вытянулось вверх тонкими языками. И тут тварь заговорила уже не только с Зорей.

— Яр.

Голос прозвучал тихо. Почти как шёпот женщины на ухо. Чуть хриплый. Ласковый. Зоря рвано выдохнула.

— Не слушай!

Яр не ответил. Он весь напрягся, будто от этого голоса у него под кожей натянулась невидимая струна. Лицо медленно повернулось к нему.

— Ты уже умирал, — прошелестела вода. — Ещё раз недолго.

— Яр, не смотри на неё! — резко сказала Зоря.

Он отвёл взгляд в сторону, на корни ивы, но было видно: голос уже задел его. Как задевает не ухо, а что-то внутри, что отвечает на страх раньше, чем разум успевает вмешаться. Тварь снова перевела взгляд на Зорю.

— Ты тоже, — прошептала она. — Останешься одна.

И прежде чем Зоря успела ответить, вода дрогнула. На миг ей показалось, что перед ней уже не речное лицо. А бабка. Старая, сухая, с тем самым тяжёлым взглядом, каким она смотрела перед смертью, когда понимала, что не успела научить, договорить, додержать. У Зори перехватило горло. Свеча слева едва не погасла.

Нет.

Она резко полоснула воздух ножом и сказала вслух первое пришедшее на ум — грубо, зло, по-живому:

— Не смей брать её лицо, дрянь.

Видение лопнуло. Снова вода. Снова бледное женское лицо. И в глазах — уже не насмешка, а голодная злость.