Книга Лекарка для Викинга, страница 103 – Маргарита Фуаро

— Они не слушают разум, когда у них мёртвый ребёнок.

— Если я буду молчать, Хравн расскажет за меня.

— Он уже рассказывает.

Она кивнула на узкую щель между досками.

Я подошла ближе, но Гудрун тут же схватила меня за рукав.

— Не к двери.

— Я только послушаю.

— Не к двери, сказала.

Голос у неё был такой, что я остановилась.

Снаружи звучал Хравн.

Не кричал.

Конечно, нет.

Крик — для толпы. Хравну он был не нужен. Его голос шёл ровно, мягко, почти печально, и именно поэтому люди ловили каждое слово.

— Один ребёнок уже ушёл к мёртвым. Сколько ещё вы отдадите женщине, которая говорит, что знает больше богов?

Толпа загудела.

— Она разделила матерей и детей, — продолжил Хравн. — Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.

Я сжала кулаки.

Так точно.

Он говорил правду — и выворачивал её до лжи.

Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.

Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.

— Откройте! — крикнул кто-то. — Пусть выйдет!

— Пусть вода решит!

Аста побледнела.

— Они правда могут?

— Могут, — сказала Гудрун.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я повернулась к ней.

— Вы не утешаете.

— Утешать буду после того, как выживем.

Руна вдруг сказала:

— Я скажу отцу.

— Нет, — резко сказала я.

— Он придёт.

— Если ты выйдешь, тебя затопчут.

— Но…

— Руна, нет.

Она сжала ткань так, что пальцы побелели.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Поэтому и говорю нет.

Её губы дрогнули.

Я подошла к ней и взяла ткань из рук.

— Бояться — не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.

— А твоя?

Я усмехнулась.

Плохо, криво.

— Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.

Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.

Хорошо.

Смех — значит, ещё не сломались.

Снаружи опять ударили камнем.

На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.

Руна вскрикнула снова.

Аста закрыла её собой.

И во мне что-то оборвалось.

Не от страха.

От злости.

Я рванулась к двери.

— Хватит.

Гудрун перехватила меня обеими руками.

— Назад.

— Там больные дети!

— Знаю.

— Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…

— Поэтому ты не откроешь дверь.

— Я могу им объяснить!

— Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.

Я замерла.

Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.

— Сейчас они бьют в дверь, — сказала она тихо. — Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.

— Так пусть Хравн ставит?

— Хравн уже поставил.

Вот именно.

Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.

Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.

Орм бил сам.

Хравну не надо было.

Шум снаружи изменился.

Не стих.

Сместился.

Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.