Книга Лекарка для Викинга, страница 100 – Маргарита Фуаро

— Это мор, — сказала кто-то из женщин.

— Не говори это слово, — резко сказала Гудрун.

Но слово уже вышло.

Мор.

Оно покатилось по дому, как камень по склону.

Тора подошла к девочке Хельге, коснулась живота, лба, посмотрела на язык.

— Им нужен отвар.

— Им нужна вода, — сказала я.

— И отвар.

— Если он не усилит рвоту.

— Я не дура.

— Я этого не говорила.

— Но думала.

— У меня лицо такое.

На миг между нами мелькнуло почти привычное раздражение. Даже спасительное. Потому что спорить с Торой было легче, чем смотреть на серые губы детей.

Она достала травы.

— Эти успокоят живот. Слабо. Не крепко.

— Дашь мне посмотреть.

Она прищурилась.

— Ты опять не веришь?

— Я хочу знать, что даю детям.

Тора помолчала.

Потом протянула мне траву.

Это было больше, чем уступка.

Это было доверие, которое она ненавидела показывать.

Я понюхала. Запах терпкий, не горький, не тот, что был на красной ткани. Хорошо.

— Слабо, — повторила я.

— Я сама сказала.

— Отлично. Мы обе умеем говорить.

Тора фыркнула и пошла к очагу.

К вечеру заболели ещё трое.

Один из них был сыном рыжебородого Олава — того самого, который когда-то у бухты кричал, что ведьм надо топить. Теперь он стоял у двери моей кладовой, держа мальчика на руках, и не кричал.

Мальчик был совсем плох.

Лет четырёх. Худой, с веснушками на носу. Руки висели плетьми. Глаза закатывались, когда его клали на лавку.

— Он пил? — спросила я.

Олав сглотнул.

— Не держит.

— Сколько раз был понос?

Он отвёл взгляд.

— Много.

— С утра?

— С ночи.

Я подняла на него глаза.

— Почему принёс только сейчас?

Он вспыхнул.

— Хравн сказал, что это очищение. Что пусть выходит дурное.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Дурное сейчас выходит вместе с жизнью.

Олав дёрнулся, будто я ударила его при всех.

— Спасай, — сказал он.

Не попросил.

Приказал.

И всё равно в этом приказе было больше мольбы, чем в любом “пожалуйста”.

Я начала поить мальчика с ложечки. Капля. Ещё. Он не глотал. Я растерла ему грудь, приподняла голову, заставила мать держать его на боку, чтобы не захлебнулся, когда снова начнёт рвать.

— Руна, ткань.

Я поняла, что сказала имя, только когда девочка уже подала мне чистый лоскут.

Руна стояла у полки.

Вся в саже, как всегда, только глаза испуганные. Коль, если узнает, меня убьёт. Потом оживит и убьёт ещё раз.

— Ты откуда?

— С водой пришла.

— И осталась?

— Ты не выгнала.

Логика железная. Вся в отца.

— Руки мыла?

Она тут же показала мокрые ладони.

— Дважды.

— Молодец. Стоишь там. Подаёшь. К детям без спроса не лезешь.

Она кивнула так серьёзно, будто я дала ей меч.

Тора заметила.

Гудрун тоже.

Никто не выгнал.

Значит, всем уже было страшнее за детей, чем за правила.

К ночи дом перестал быть домом.

Он стал больницей, которая не знает, что она больница.

У очага кипела вода. Женщины меняли ткани. Матери сидели рядом с больными и шептали имена детей, как молитвы. Аста бегала между кладовой и огнём. Руна подавала чаши, считала глотки, иногда шептала: “Он выпил три. Эта — пять”. Гудрун разогнала здоровых детей в дальний угол и запретила им подходить к больным.

Они плакали.

Матери тоже.

— Нельзя разлучать, — сказала одна женщина. — Он боится.

— Лучше пусть боится и не заболеет, — ответила я.

— Ты жестокая.

— Да.

Я уже не спорила с такими словами.

Иногда жестокость — это не дать матери обнять здорового ребёнка после того, как она держала больного и не вымыла руки. Иногда жестокость — вылить чашу молока, потому что оно стояло у тепла и пахнет кисло. Иногда жестокость — сказать “нет”, когда все хотят “ещё немного”.