Книга Лекарка для Викинга, страница 140 – Маргарита Фуаро

Вот это был хороший вопрос.

Проклятье.

Очень хороший.

Люди зашептались.

Даже я на миг замерла.

Почему?

Почему хранить улику столько лет?

Зачем прятать, а не уничтожить?

Ингрид вышла вперёд.

— Потому что ткань была не только уликой.

Все посмотрели на неё.

Хакон чуть заметно нахмурился.

Ингрид не дрогнула.

— Люди не хранят опасные вещи без причины. Если её не сожгли, значит, она могла ещё понадобиться. Для угрозы. Для обмена. Для власти над тем, кто тоже был замешан.

Асгейр медленно поднял глаза.

Вот теперь я посмотрела на него.

И увидела.

Не страх толпы.

Не гнев.

Расчёт, который вдруг сбился.

Он понял: если Хравн падёт, тот может потянуть за собой всех, кто когда-либо улыбался рядом с ним слишком долго.

Хравн тоже посмотрел на Асгейра.

Коротко.

Почти ласково.

— Ингрид Хакондоттир умна, — сказал он. — Но южные женщины любят искать торг там, где север знает о богах.

— Не прикрывайся севером, — сказала Гудрун. — Север не прячет тряпки под двойным дном.

Коль хмыкнул:

— И плохо сделанным.

— Коль, — сказала Гудрун.

— Что? Это правда.

На миг дом снова почти стал домом.

Почти.

Но потом Эйрик взял красную ткань.

Через чистую шерсть, не голыми руками.

И положил её перед Хравном.

— Клянись.

Хравн посмотрел на него.

— Что?

— Клянись на своих богах, что не давал Рагнхильд отравленную чашу. Клянись, что не прятал ткань ради власти над чужой тайной. Клянись, что Лив лгала.

Тишина стала такой плотной, что в ней было слышно дыхание Хельги.

Хравн смотрел на ткань.

Долго.

Слишком долго.

— Боги не отвечают на приказы ярла, — сказал он наконец.

Эйрик кивнул.

— Значит, человек ответит перед людьми.

— Ты не имеешь права судить меня один.

— Один — нет.

Эйрик повернулся к дому.

— На рассвете тинг продолжится. Но теперь вопрос не в том, ведьма ли Вара. Вопрос в том, кто убил Рагнхильд и кто пытался убить Арни.

Хравн резко поднял голову.

— Ты меняешь тинг ради неё.

— Нет, — сказал Эйрик. — Ради мёртвых, которые слишком долго молчали.

Мне стало трудно дышать.

Не потому что красиво.

Потому что страшно.

Когда мёртвые начинают говорить, живые обычно хватаются за ножи.

Асгейр вдруг шагнул вперёд.

— Брат, никто не спорит, что это требует ответа. Но обвинять годи в убийстве жены ярла при полном доме — значит рвать ткань власти. Если ошибёшься, дом не переживёт.

— А если промолчу? — спросил Эйрик.

Асгейр мягко развёл руками.

— Тогда дом переживёт ночь.

Вот он.

Выбор труса, который звучит как мудрость.

Я смотрела на Асгейра и впервые по-настоящему испугалась не его улыбки.

Его логики.

Потому что она была понятна. Дом. Зима. Союз. Хакон. Раненые. Дети. Не рви сейчас — доживём до утра.

Так уже молчали о Рагнхильд.

Так молчали о Лив.

Так чуть не замолчали обо мне.

Эйрик тоже понял.

— Ночь уже не пережила Рагнхильд, — сказал он.

Асгейр замолчал.

Хакон медленно поднялся.

— Эйрик Ульвссон, если ты продолжишь, южный берег должен знать, с кем заключает союз: с домом, где ярл держит закон, или с домом, где ведьма переворачивает святилища.

— Тогда смотри внимательно, Хакон, — ответил Эйрик. — Утром ты увидишь и то, и другое.

Ингрид опустила глаза.

Похоже, чтобы спрятать улыбку.

Совсем маленькую.

Совсем неуместную.

Почти союзническую.

Я вернулась к Хельге.

Девочка снова спала. Лоб горячий, но не пылает. Пульс лучше. Мать сидела рядом и шептала ей что-то в волосы, уже не спрашивая у меня разрешения каждую секунду.