Книга Лекарка для Викинга, страница 181 – Маргарита Фуаро

— Он что-то там прячет! — крикнула Сигрун.

Я побежала.

Вернее, попыталась.

Мир качнулся. Ноги не слушались. Горло горело. Но я всё равно двигалась.

Хравн опустил факел к щели.

— Если путь нельзя закрыть кровью, его закроет огонь!

Путь.

Слово ударило сильнее, чем дым.

Путь куда?

Домой?

К Лив?

К тому месту, откуда меня выдернуло?

Я бросилась к нему всем телом.

Не красиво.

Не героически.

Просто врезалась в бок старого жреца, и мы оба рухнули в снег у камня. Факел выпал, прокатился к корням. Огонь лизнул сухой мох.

Гудрун подбежала и накрыла факел мокрым плащом.

Дым ударил вверх.

Хравн схватил меня за горло.

Для старика он был сильным.

Или я была уже почти пустая.

— Ты не должна была прийти, — прошипел он. — Ни в этот дом. Ни в это тело. Ни к нему.

— К кому? — прохрипела я.

Он сжал сильнее.

Перед глазами поплыли красные пятна.

— К волку.

Эйрик.

Я ударила его по руке, но сил было мало. Слишком мало.

Потом Хравн вдруг дёрнулся.

Сзади к нему вцепилась Сигрун. Нож у его горла.

— Отпусти.

Он не отпустил.

Сигрун резанула.

Не глубоко.

Достаточно.

Кровь выступила на шее Хравна тонкой линией.

Он разжал пальцы.

Я отвалилась в снег, кашляя так, что казалось — лёгкие сейчас останутся на земле.

Гудрун опустилась рядом.

— Жива?

— Уже надоело отвечать на этот вопрос.

— Значит, да.

Хравна связали его же поясом.

Очень грубо.

Сигрун делала узлы. Молча. У неё на рукаве темнела кровь.

— Рука, — сказала я.

— Потом.

— Ненавижу это слово.

— А я начинаю понимать, почему ты всех бесишь.

Хравн на снегу вдруг рассмеялся.

Не громко.

Сухо.

— Вы думаете, победили? Рагнар уже у берега. Асгейр открыл ему путь. Хакон считает зерно. Эйрик считает мёртвых. А ты, Вара, считаешь вдохи. Никто из вас не видит, что дом уже стал новым. Старый умер.

— Тогда зачем вы всё ещё пытаетесь его сжечь? — спросила я.

Он замолчал.

И это было лучше ответа.

Гудрун подошла к старому камню.

Мох вокруг был обуглен. Сухие корни дымились. Под ними открылась щель — не глубокая, но ровная. Человек делал. Не природа.

Сигрун посветила факелом, который чудом не погас полностью.

Внутри лежала маленькая костяная пластина.

Почерневшая по краям.

С вырезанной руной.

И красной нитью, обмотанной вокруг.

У меня остановилось дыхание.

— Не трогай, — сказала Гудрун.

— Я знаю.

Но рука уже тянулась.

Не моя.

Тела.

Памяти Лив.

Я взяла пластину через край своей сухой ткани.

И мир провалился.

Не полностью.

Не как сон.

Как удар.

Снег.

Лив на коленях у кургана.

Рагнхильд шепчет: “Если она придёт — не бойся её”.

Лив плачет: “Кто?”

Голос старой женщины, не Рагнхильд, не Торы, другой, глубокий, будто из земли:

“Та, что будет помнить чужую смерть и всё равно лечить”.

Потом вода.

Лёд.

Чьи-то руки, которые не дают всплыть.

Голос Хравна:

“Боги приняли”.

И вдруг — свет.

Далёкий.

Тёплый.

Не от факела.

Не от очага.

Белый, ровный, как в больничном коридоре.

Запах дождя.

Асфальт.

Мамин голос в телефоне:

“Варя, перезвони мне”.

Я отдёрнула руку.

Пластина упала в снег.

— Вара! — крикнула Гудрун.

Я сидела на земле и не могла вдохнуть.

Не от дыма.

От того, что на миг мой мир оказался рядом.

Не воспоминанием.

Дверью.

Сигрун подняла пластину, уже через ткань.

— Что это?

Я смотрела на красную нить.

На руну.

На щель под камнем.

На Хравна, который тоже смотрел.