Книга Узник клятвы. Шрамы, страница 33 – Наталия Иноземцева

Надо собраться. Он прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. Однажды ему пришлось спускаться в нижнюю часть храма вместе с родней и шествовать по темному коридору. Было холодно, женщины плакали и прикрывали лица шелковыми платками. Отец, бледный и сосредоточенный, нес книгу с вытесненным на переплете гербом Виона и старомодный фамильный кинжал. Что это было за шествие?

Гроу открыл глаза. Он вспомнил, что где-то под храмом располагалась семейная усыпальница Рамиланов, и он был здесь на похоронах деда. Теперь в усыпальнице рядом с венценосными предками покоятся его родители.

Он зашагал мимо пустых келий, вначале медленно, сопоставляя воспоминания с тем, за что цеплялся взгляд, а после перешел на бег. Вот знакомые держатели для факелов в виде маков, а дальше стена с высеченными рунами, мраморные ступени, поплывшие от старости, где он оступился и подвернул ногу. Гроу вышел к железной двери усыпальницы и отодвинул засов.

В помещении пахло мятой и шалфеем. На полу в центре блестела мозаика. Картина изображала большое дерево. От нее лучами расходились мраморные постаменты. На каждом лежали памятные вещи. Гроу отыскал плиту, где лежали знакомая книга и кинжал.

Надпись золотом гласила: «Здесь покоится Арон II Рамилан Серебряный. Рожденный в год Трех Птиц, ушедший в год Зеленой Звезды». Ниже был начертан девиз деда: «Иди и достигнешь». В нем жил дух воина и истинного защитника священных земель.

Пусть некоторые упрекали Арона за скудные познания в теологии, в годы его правления Вион процветал, а рахо появлялись редко и были не крупнее волков.

Гроу прикоснулся к плите, здороваясь с предком, и поискал постаменты с прахом родителей. Он обошел каждый, пристально вглядываясь в надписи, но имен отца и матери не нашел.

Ноги стали ватными, он оперся рукой на золоченый держатель для подсвечника, выпирающий из стены. Родителей не привезли к остальной семье, не провели обряд, не похоронили. Они не попали к Нею.

Мертвецы, не получившие достойного погребения, оставались на земле духами, пока их кости не срастались с землей. А после исчезали. Так гласил священный закон первопредков. Вот почему, молясь родителям, он чувствовал не поддержку, а ледяной холод в жилах. Пайрон сжег их заживо, но не успокоился. Наказал забвением. За что?

Лампа в руке заплясала и погасла. Усыпальницу окутал мрак. Гроу отбросил ненужный теперь светильник и заметался вдоль стены. Его кадык судорожно дергался. Из горла вырвался гортанный низкий возглас. Он запрокинул голову и задержал дыхание. Пайрон заслужил зверскую смерть!

В темноте Гроу добрался до плиты деда и нащупал на ней фамильный кинжал. Арон никогда не расставался со своим оружием и завещал оставить в усыпальнице свой оглас.

Гроу выбрался к центральному нефу быстро, словно предки вывели за руку. Спрятавшись за колонной, он взглянул в огромное круглое окно под куполом. Небо наливалось зловещим алым цветом. Но в сердце храма к его негодованию было пусто. Он услышал голос и прижался к колонне. Кто-то тихо напевал и мелодичный голос эхом отражался от стен. В десяти шагах от себя Гроу увидел молодого низкорослого мужчину в обычной холщевой рубахе. Он нес старые, пожелтевшие свитки и напоминал ученика, присланного конвентом.

Гроу захотел узнать, где собрались знатные гости. Он напал со спины и прижал к горлу певуна кинжал. Свитки веером рассыпались по мозаичным плитам. Мужчина поступил мудро и не стал сопротивляться. Он поднял руки и позволил отвести себя за колонну.