Онлайн книга «Свидетель»
|
А вот сейчас отец задремал. Сумерки подкрались и незаметно прошли: «уазик» обступила чернота. В багажнике тихо лежала еще мокрая рыба с еще чистыми глазами. Пашка сидел на месте штурмана и представлял ее: как она дремлет там себе тихонечко — отец говорил про рыбу: «уснула» — и не замечает, что умирает. Потому что где та верная, твердая разница между одним и другим, которую, кажется, все взрослые прекрасно видят, ему, Пашке, совершенно не понятно. От этого он иногда просыпается ночью и лежит несколько минут, застыв, боясь пошевелиться, и думает, живой ли он еще или, может, уже нет. Отец специально включил магнитолу, чтобы не давала отвлечься, чтобы будила. Но на середине тракта, на полпути между ничто и нигде, приемник выдавал ровное сочное шипение, как река на порогах, и баюкало оно — как по Пашке, еще даже лучше тишины. Асфальт на всем тракте был хороший, а фонари — только в населенных пунктах. «Уазик» соскочил с полотна одним колесом и кувырнулся почти сразу же, и полетел в сторону, в черноту, вращаясь, гремя и скрежеща, точно исполинская консервная банка, а потом, через много-много очень страшного времени, грохнул и смялся внизу о камни. * * * — Прости. Лежа на спине, он уставился в небо. Затем перевел взгляд на сына. Из глубокой раны на бедре, где разорвалась артерия, толчками выливалась кровь, и он подумал, что это будет быстро. Сын набрал полную грудь воздуха, перевел взгляд на хвойный лес, заползающий на холм впереди, и долго выдыхал. Река монотонно шумела сбоку. — Ага, значит. Хочешь, чтоб я от тебя отстал? Он с усилием сглотнул. — Хочу того, о чем прошу. Где-то в деревьях покаркал ворон. Нет, даже не покаркал: звук был, словно кто-то бросает один за другим камни в налитый в большую жестяную банку кисель. Возможно, ворон так смеялся. Или рассказывал кому-то неинтересную, в общем-то, сто раз слышанную историю. — Ладно. Он еще раз глянул на небо. Потом — снова на сына. — Ладно? — Ладно. — Сын буркнул громче, злее, и отвел глаза — начал смотреть на скалы, на реку. — Свободен. Иди на хер, я не держу. У отца дернулось и как-то сморщилось лицо: может, от боли. Кожа была уже совсем белая, зеленоватая даже, и кровь больше не била струей, а просто текла. Он вдохнул: — Глупый ты все-таки, Пашка. Иначе это устроено. И стал снова глядеть на небо. * * * Было очень темно — это Пашка помнит. И никаких скорых, ничего такого, что бывает дома, в городе. Просто мрак — и ничего. Потом, кажется, кто-то проезжал мимо и остановился. Вокруг по-прежнему было очень темно и очень пусто, но, кажется, кому-то звонили или, может, поехали за помощью — тут уж Пашка не знает и не узнает. Отец сидел рядом с ним и над ним. Может быть, держал его на коленях — этого Пашка не чувствовал. Но сидел — точно. Сидел — и смотрел. И смотрел. И смотрел: огромные глаза, вытаращенные, дикие на фоне черного лица белки. Мрак. И ничего. Отец ждал спасателей. И не говорил ни словечка. А Пашке было страшно, было темно и пусто; он хотел бы, чтобы с ним поговорили, хотя он уже понял, что отец такой вот человек. Но страшно было только вначале. Потом быстро перестало и сделалось никак. А отец так и смотрел на него — до самого конца — смотрел. * * * Он был готов, что после того раза все прекратится. Уже и хотел, пожалуй, чтобы ничего этого больше не было — как и ничего другого, понятное дело, но и плевать, пусть ничего. Он же извинился-таки в конце концов, отец. Непонятно, правда, за что. Что уснул в тот раз? Или что всегда молчал рядом, и тогда, у «уазика», тоже молчал; или что, когда подкрался возраст, когда понадобился свидетель, пришел и, как ни в чем не бывало, одолжил так кстати подросшего Пашку… Хрен знает. Но уж как-никак — извинился. Сказал. А Пашка как бы сказал, что прощает. Ну вот и все, и достаточно, хватит с них обоих. |