Книга Свидетель, страница 101 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

Но он глупый, потому что это устроено иначе.

В очередной раз умиралось отцу тяжело: куски скалы вдруг оборвались и рухнули с отвесного склона, и его защемило в камнях. В этот новый раз Пашка не видел отцовского лица — голова была где-то там, за обломком или под ним. Придавленное тело не шевелилось, только одна левая рука, будто зажив собственной жизнью, беспорядочно шарила по красно-коричневому каменному крошеву.

В какой-то момент Пашке послышалось, будто из-под камня донесся слабым выдохом голос — кажется, опять то же самое, опять «прости». Но вряд ли это могло быть. И уж точно вряд ли подействует так скоро. Успокоение, отпущение — извини, папа, это устроено иначе. Не так скоро; похоже, нас тут ждет еще большая работа.

Нас.

Ему впервые пришло в голову: откуда он узнал, что отец каждый раз все забывает? С чего вообще так решил?

Если кого-то двое, никогда один не держит другого: держат и держатся всегда оба. Подтверждают друг друга. Свидетельствуют.

Торчащая из-под камня рука не замирала ни на миг, и он, помедлив, отчего-то протянул к ней свою и накрыл ладонью ерзающую, дрожащую от напряжения кисть. Рука дернулась еще несколько раз. Потом расслабилась.

Отец жил еще полчаса, и все это время Пашка держал его руку — сперва просто неподвижную, но теплую, и потом еще немного — обмякшую, а затем — цепенеющую. Мимо пронеслась стайка трясогузок и нырнула через гребень вниз, к воде. Одна поотстала, любопытная, присела и несколько раз скакнула рядом, но тут же потеряла интерес и догнала товарок. Шум реки досюда доносился совсем слабо, и — ни одного человека вокруг, ни души. Пашка поднял голову и всмотрелся в дальний берег, освещенный усталым, ползущим под скалу у него за спиной солнцем.

Хотелось почему-то поверить, что там — лошади.

Когда мне исполнилось пять лет, родители разменяли с доплатой однушку на двухкомнатную квартиру в девятиэтажке. Перловка как район, прямо скажем, была так себе — к нашему балкону жались двухэтажные бараки, у подъездов которых собиралась местная пьянь. Под окнами располагалась котельная, из нее по ночам раздавались пьяные крики, хохот и стоны. На веранде во дворе нередко находили измазанные клеем пакеты, а в ржавой «ракете» всегда было насрано.

Сразу за бараками — большой рынок, куда мама ходила за продуктами и где рыскали стаи тощих дворняг. Родители предостерегали, мол, они переносят бешенство. К рынку примыкала железная дорога, а вдоль шла грязная аллея, где меж деревьев возникали стихийные свалки. По ту сторону железки стояло несколько цыганских домов, и нам строго запрещалось гулять там: говорили, что цыгане воруют детей, отрезают им руки-ноги, ослепляют и заставляют побираться. Рассказывали, что цыгане гипнотизировали дошколят, чтобы те выносили из дома всякие ценности или вовсе отдавали ключи; рассказывали, что полноватые матроны в юбках могли угостить конфетой «Коровка» со спрятанным внутри лезвием или осколком стекла. И, конечно же, любимой легендой о цыганах была та, про «первую дозу», которую предлагали всем желающим бесплатно, чтобы потом подсадить на героин.

Детей-побирушек я на районе ни разу не видел, а вот стариков, наркоманов и бомжей хватало. Помню, меня сильно впечатлило зрелище нищенки, ковырявшей язву на ноге. Мама быстро утащила меня за руку прочь и прикрыла мне глаза ладонью, но я успел увидеть — или скорее нафантазировать, — как старуха собирала опарышей из язвы и поедала горстями, точно плов. С первого дня в детском саду я подружился с двумя братьями — Серегой и Женькой Бажановыми.