Книга Функция: вы, страница 284 – Юлия Домна

— Но ведь это плохо… Если Адам опасен, если у него какие-то планы… Отдавать ее плохо…

— Очень. – Он убийственно спокойно кивнул. – Но Адам должен думать, что вы на его стороне. Только это защитит вас и ваши контрфункции. Даст возможность выйти из-под удара, не быть первой целью, получить шанс подготовиться к тому, что грядет. Всем вам, я имею в виду. Всем лабиринтам.

— Так нельзя… Мы не можем думать только о себе…

— Вы должны. – Хольд до боли стиснул мне руку. – Должны думать только о себе.

Я молчал. Я задыхался.

— Он все равно ее получит. Так посчитала троица. Это больше, чем будущая история, это игра планетарных масштабов. Все, о чем должны думать маленькие люди, вроде нас с тобой, угодив в воронку неизбежного… – Он разжал пальцы, но не отпустил меня, и потому я не отпустил его, – это сколько жизней мы можем спасти. Вы выбрали спасти контрфункции. Я выбрал спасти вас. Как здорово, что сегодня это одно и тоже. Поэтому, Миш… Михаэль… Я умоляю тебя. Отправь это чертово тело в чертов Бари. Помоги мне, прошу.

Гул прекратился. В невесомой, какой-то инфракрасной тишине раскатился звонкий «дзынь». Где-то в глубине этажа разошлись двери лифта, и это где-то решительно замаршировало к нам.

Хольд вскинулся, поморщился, что вскинулся:

— Все. Не думай об этом. Перестань думать.

— Не могу, – просипел я, – меня сейчас стошнит.

— А что там с никами?

— Никами?..

— Да. Расскажи, что случилось.

— Они… На нас напали… Когда мы возвращались в лабиринт…

— Сколько их было? Кто пострадал?

Я знал, он пытался отвлечь меня, заставить думать о чем-то еще, прежде чем госпожа-старший-председатель нагрянет и увидит эхо последних слов. Тех, что мы сказали друг другу. Тех, что не скажем уже никогда. Но я застрял. Хольд снова сжал мою руку.

— Я никогда их не видел, – буднично продолжил он. – Такой реликт. Вик как-то по пьянке рассказал, как его убивали. Ужасно любопытный момент, что они всегда начинают с ног. Думаю, может, они людей как окорочок держат. Как шашлык, жрут с шампура. Скажи, есть такое? У вас же кого-то съели?

— О господи… Я реально сейчас сблюю.

На нас обрушился свет. Хольд отдернул руку, я зажмурился, и не осталось ничего, кроме темно-бордового занавеса век.

— Двадцать три варианта, как убить себя, – раздался голос, как хор, он был повсюду. – Вы изобретательны, господин Ооскведер. Но не все требует такого скрупулезного приложения ума.

Я проморгался и увидел его нелепый комбинезон. Он оказался аквариумно-синим. Хольд стоял, глядя мне за спину, и считал. Не знаю, до скольки. Может, до пяти, может, их была дюжина – какая разница, если все она одна? Но марш вдруг стих. Хольд издевательски хмыкнул:

— Что такое? Забарахлил счетчик?

Функции молчали. Он выбрался из-за стола:

— Решить – значит, мысленно сделать. И не надо думать, что, если я не хочу расстраивать ребенка, в моих планах убить себя что-то изменится. Если уж на то пошло, я вообще не хочу никого расстраивать. Как у всякого мудака, это выходит у меня без сознательного напряжения воли.

Я стиснул зубы. Я не верил, не мог.

— Чем особеннее к вам отношение, тем наглее вы становитесь, – а капелла молвила госпожа-старший-председатель.

— То, что вы называете отношением, похоже на домогательство. Я отбиваюсь.

Хольд шагнул к ней, но, поравнявшись со мной, сказал между делом: