Книга Функция: вы, страница 385 – Юлия Домна

И пусть наши слова только звучали одинаково, их хватило, чтобы больше никто ничего не делал. Свитер висел на подголовнике переднего сиденья. Я всегда буду помнить его. Но не всегда – на ней.

Через какое-то время Криста потяжелела, засыпая. Я тоже, наверное, задремал, потому что не сразу сообразил, что за скрежет нарушил тишину вокруг. Через пару секунд он пересобрался в звонок смартфона. Приподнявшись, я осторожно выпутался из ее волос.

— Не отвечай… – пробормотала Криста.

Мне пришлось усадить ее, чтобы тоже сесть, и выбраться из машины, чтобы нормально одеться. Там я подобрал куртку с земли, кинул ее на переднее сиденье. Смартфон звонил где-то под ним. Это был он. В смысле – «он». Сорок три пропущенных звонка, увидел я, когда нашел априкот, еще более разбитый, чем прежде. Я выпрямился, посмотрел назад. Криста спала. Ее беззащитная, с остывающими пятнами спина отливала сумеречной синью.

Априкот снова зазвонил. Я выключил звук и отошел от пассаты. К сорок четвертой попытке Роман Гёте, вероятно, ничего не ждал. А потому, когда я нажал «ответить», последовала долгая пауза. Затем ровный, как у автоответчика, голос сказал:

— Я не злюсь. Скажи, где ты?

— Неправда, – спокойно возразил я. – Вы в бешенстве.

— Теперь точно, – ответил Роман Гёте, не дрогнув ни на звук. – Где она?

Я посмотрел на деревья, обернулся на пассату.

— Не знаю точно. Где-то на полпути к аэропорту.

— Что с машиной?

— Вмятина у правой фары. В остальном все хорошо.

— Ей нельзя водить.

— Знаю.

— Не сомневаюсь.

У показного равнодушия были свои минусы. Например, оно не работало против настоящего равнодушия – Стефан преподал мне этот ценный урок. А еще, в отличие от настоящего, у показного равнодушия существовал запас прочности. То есть предел. И я догадывался (по паузам в основном): отец Кристы к нему близок.

— Привези ее, – сухо попросил он.

— Уже под вашими окнами, – ответил я в тон.

Он опять замолчал. Я тоже попытался перегруппироваться:

— Почему умерла ее мама?

— Мне запрещено говорить об этом.

— Разве операция не шла под контролем наблюдательных советов? Разве это не должна была быть суперсовременная, оснащенная всем чем можно больница?

— Я не могу говорить об этом, – процедил Роман Гёте. – Ты привезешь ее?

Я шумно выдохнул:

— Нет.

Он фыркнул:

— Тупая бравада. Она опасна для себя и окружающих. За ней нужен присмотр.

— У нее есть имя, вообще-то, и Криста не преступница или душевнобольная. У нее умерла мама. Какого черта вы говорите так, будто уже зарезервировали палату в психушке?

— Да тебе какое дело?! – рявкнул Роман Гёте, и на свистящем выдохе снова превратился в автоответчик. – Послушай, юноша. Я оценил изощренную агентурную сеть Скрижальских вокруг моего ребенка, но прямо сейчас, учитывая обстоятельства, наша вражда не имеет значения. Место в наблюдательном совете, возможно, больше не имеет значения. Поэтому передай ей, если тебе сподручнее…

— Я никогда не работал на Эдлену Скрижальских.

Он фыркнул, не поверив:

— Тогда почему ты сейчас с этой…

И резко замолчал. Я тоже не собирался ничего объяснять, но за «эту», за то, что он ни разу не назвал Кристу по имени, холодно уведомил:

— Совпадение.

И Роман Гёте прекрасно меня понял:

— Их не бывает.

Туман таял. Осыпающаяся с неба белизна раскрывала слоистую серость осеннего вечера. И все в его оттенках становилось четче, но чернее. Но четче. Но чернее.