Книга Город звериного стиля, страница 55 – Ольга Апреликова

А вдруг эта тоска и нужна Егоше? Вдруг она только и ждет, когда и он расхнычется и сдастся, чтобы влезть в его внутриклеточную воду насовсем? Его продрало холодом.

Нет.

Ни за что.

Но где же набраться воли, характера, сил? Он не боец. И защищает его от Егоши только вот древняя «Когтистая бабушка» – Мур сквозь куртку потрогал ее на груди и чуть утешился. Гнейс еще в кармане потрогал, которому около трех миллиардов лет. Успокаивает сразу.

Зимой, когда Егоша, грязная и старая, лежала в бочке, а Мур назвал ее росомахой, он вроде бы жалел ее. Хотел как-нибудь помочь. Если не спасти, так успокоить. Но сейчас, вспоминая, как быстро румяная, живая Долька сделалась бледной и восковой, того гляди растает, – понимал, что помогать Егоше выше его сил, как выше сил и возможностей расчистить ее лог от кладбищ, плотин, дамб, коллекторов и вернуть Егошихе первозданную свободу, чтоб текла себе, сверкая на солнце, чистая, по песку и камешкам – в большую Каму… Чего и удивляться, что Егоша людей ненавидит! Ведь гнилой ручеек, закиданный мусором, собравший стоки грунтовых вод с кладбищ, заводов, жилых массивов, жалкая жилка, что осталась от древней речки, течет в трубу коллектора, как в могилу, а оттуда трупным ядом – в Каму и дальше.

Понимание, как Егоше плохо, больше не вызывало жалости – после того, как Мур посмотрел в мертвые, пустые глаза тех людей в аэропорту, в которых она влезала, посмотрел на лужу Долькиной крови под школьным стулом. Да как же сделать, чтобы Егоша исчезла? Упокоилась в подмирье или где там ей надо упокоиться?

— Уходи, – прошептал он, будто Егоша могла его услышать. – Ты не должна быть здесь.

Трамвай равнодушно катил к вокзалу. Речка Перминка под землей текла в другую сторону. Снег падал.

Да никому Егоша ничего не должна. Зачем ей вообще считаться с людьми? Она мстит. И что, с ней надо сражаться, как герои фэнтези-саг, защищая якобы невинное человечество? Найти в тайных горных пещерах заветный меч-кладенец? Что-то он плохо представлял, как стал бы гоняться с острой железкой за плешивой и, когда ей надо, невидимой доисторической росомахой. И, главное, для чего? Ведь если Егоша – зло, то его сами люди веками творили. Но… Нынешние люди ведь ей ничего плохого не делали, они лишь унаследовали этот давно испорченный мир.

Сверху еще гуще посыпались крупные белые хлопья. Город за грязным стеклом стал исчезать словно под гигантским ластиком – остались едва намеченные карандашом линии на грязном ватмане. Мур сдуру представил себе гигантскую росомаху из грязных снежинок, занявшую промежуток от асфальта до туч, мягко ступающую по городу. Изнутри плеснуло кислым ужасом, но воображение несло дальше. Шерсть Егошиного брюха космами снегопада цепляется за крыши, столбы, провода… Лапы с неслышным хрустом давят автобусы и машины, ежащихся людишек, кто подвернулся – вернее, давят в них все хорошее и доброе… А они и не замечают, едут и бегут себе дальше. Раздавленные. Минут пять он потом внушал себе, что нет, это не всерьез, просто фантазия, – но так и не убедил. Потому что снег – это вода, а Егоша любой водой пользуется, как захочет. Захочет – разрастется во весь снегопад. И черт их знает, какие егоши водятся в дождях и снегопадах, в обычных и подземных мелких речках, в Каме, в Неве… В морях и в тучах. В каждом цунами… Мур одернул себя. Хватит фантазировать. Это все снег. Это все погода давит. Ну и то, что Долька как-то жутковато болеет и что дед прихворнул. Вот наступит настоящая весна, и все будет хорошо.