Книга Город звериного стиля, страница 54 – Ольга Апреликова

Почему Долька этой чертовой пижмой сломала себе женское здоровье? Мур сразу подумал, что это из-за Ергача, из-за мерзкой твари, которая полсуток сидела у Дольки внутри. Егоша тоже может влезть в любого, он сам видел. И наверняка влезает, и ей там, пожалуй, неплохо. Когда на уроке биологии между делом сказали, что в организме взрослого человека – примерно 65 % воды, 70 % которой находятся внутри клеток, а 30 % во внеклеточном пространстве, понял, что Егоше этой водицы точно хватит, чтобы угнездиться. От тоски стало холодно, тело отяжелело, как если бы Егоша уже расположилась в нем, а руки и ноги болели, как у старика. Так он и влачил это состояние, хотя и надеялся на пряжку с «Когтистой бабушкой», ведь дед сказал, что она защищает… А других людей что защищает? Что горные девки, что Егоша, что невесть еще какие твари из Подземли, если им надо, влезут в любого. И, может, вокруг полно людей, которые уже, сами того не замечая, – носители? Кормовая база?

И Долька, милая, глупая, жадная до всего, до всей жизни Долька – что с ней будет дальше? Как она смотрела на самолеты тогда, как храбрилась и пила кофе «будто мы уже не школьники», испуганно косясь на злых и нервных взрослых вокруг, таскающих за собой детей и громадные чемоданы, – а у нее все это время болело там все внутри? Но ее же вылечили? В нее столько крови донорской влили. И витаминов, и лекарств. Обидно, что пока восемнадцать не исполнится, кровь сдавать нельзя. Мур бы Дольке всю отдал, только бы скорей поправилась. Ничего, поправится. Вот окрепнет, пойдет в школу, все будет хорошо… Все будет хорошо!

Мир от того, что в нем вообще-то есть смерть, от того, что никак не избавиться от водяной доисторической Егоши и прочей тайной силы, как-то связанной со смертью, стал пасмурным и страшным. Будто от этой твари исходила невидимая, но тлетворная радиация, разъедавшая не только девичьи внутренности, но и нервы, и логику, и саму базовую природу реальности. Того гляди, исчезнет город и поднимется вокруг черная парма. Он почти всерьез повернулся к окну, чтобы убедиться, что страшные мертвые, может, каменные сосны еще не лезут из Подземли, взламывая асфальт. Нет. Просто идет серый снег.

На самом деле тут где-то под асфальтом речка Перминка, похороненная заживо, течет в склизкой трубе. Так что если и полезет кто наружу, так какая-то болотная тварь, может, обозленная еще пострашней Егоши… А может, вылезла давно и тоже таскается за каким-то горемыкой, как за ним Егоша? Девчонок губит?

Трамвай ехал по краю Эспланады мимо едва видневшегося сквозь снег бесконечного бугра Слудки, на котором выстроились, застряв со времен советских парадов, серые коробки. Потом подступили ближе облезлые пятиэтажки в коросте ярких вывесок, в шелухе отстающей штукатурки. Где же тот сказочный синий город, который он полюбил с первого взгляда? Теперь это было какое-то глубоко провинциальное дно. Понятно, почему Долька хочет сбежать. С такой реальностью Мур не хотел соглашаться – но что, значит, теперь он видит мир как он есть, видит правду? И все взрослые видят мир вот таким убогим?

На передней площадке дедок, от которого разило мочой, устроил склоку с кондуктором, визжал и плевался. Тоже, значит, мир не устраивает. За окном замызганный пластик остановок пестрел розовыми и желтыми бумажками: «Помощь при алкоголизме», «Подсобники на стройку», «Позвони Ксюше», «Работный дом», «Работа вахтовым методом»… Да, из этого складывается мир взрослых, которые не стали никем. Откуда тогда чувство, что всех этих нищих, к кому обращены объявления, обманывают? Вроде все обычно, только очень уж противно, будто мир уже сдох и разлагается.