Книга Город звериного стиля, страница 76 – Ольга Апреликова

— Виноваты мы, да… Я виноват… Потому что… Это все вредит Егоша наша? Дед, может, если убить Егошу, Долька выздоровеет?

Мур всем сердцем надеялся, что дед скажет, мол, какая к черту Егоша, что ты выдумываешь, никакие подземельные твари в людей не вселяются, это все блажь – но этого не произошло.

— Поди-ка ее убей, – дед вдруг показался очень старым. – Никак да и нечем. Небось, каждый из Мурашей пытался.

— И ты?

— И я. А ей чего – только сильнее делается. Ей людская ненависть как диетпитание.

— Потому ты просто стараешься не обращать на нее внимания? Что есть она, что нет?

— Она на своих убийцах только жиреет.

— Так что же делать-то? – Мур смотрел на Гальку, которая, устав танцевать, лепила снежки и с детским прилежанием пристраивала их на ветки вместо яблок. – Долька-то как же?

— Медицина сейчас сильная, – вздохнул дед. – А так да, губит Егоша девок. Как вселится, так девка чахнуть начинает, и хорошо, если быстро помрет. Худо, если девка с гнильцой да сама рада позлобствовать, тогда Егоше в ней милое дело. Самая жизнь у нее начинается. Девка сытая делается, красивая, все посмеивается, доброе охаивает, злое хвалит. А сама, слышь-ко, как кукла Петрушка на руке, шкура одна.

— Долька не такая!

— Не такая, да. Да вот только, вишь, все равно не обошлось.

— Я видел, как Егоша в людей вселяется. Они делаются… Старыми.

— С девками не так. Сверху, до пояса – девка как девка, пригожая, глаз только нехороший, стеклянный будто. И красота – спасу нет, какая манкая. А подол задерешь – там костяк один.

Мур вспомнил Долькины коленки в зеленых колготках – нормальные. Красивые очень коленки. Почему ж тогда заболела?!

Спросил:

— Ты на самом деле видел?

Дед кивнул.

— Ты потому ни на ком не женился?

Дед снова кивнул.

— А она… Во всех наших девок вселяется?

— Она не разбирает, наша или не наша. Девки в соку, особенно какая позлобнее – корм ей. Эту Галочку твою пока не тронет, выждет, наверно, сволочь, пока девчонка в возраст войдет. Дети ей не нужны. Сына я спокойно вырастил, а тебя, вишь, мать вовсе утаила, потому как обиделась, что сын мой жениться на ней не стал. Ну и хорошо, что уехала.

— Их дело.

— Да пойми, внучок, как жениться-то нам, хоть по залету, хоть по любви? Один черт, бабам, злым ли, добрым – с нами не житье. Как Егоша-то маму твою проворонила, не знаю – видать, в то время в стерве какой-нибудь жировала.

— Мама хорошая.

— Дак и хорошему человеку от Егоши только вред. Может, та и видела, да подступиться не успела – у них разом все случилось по молодой горячке, он говорил, а беременных, видать, курва эта тоже не трогает. Сынок мой рвался все к матери твоей душой-то, а при встрече руганью ругал, чтоб отстала. Чтоб оберечь. После, мама твоя как уехала, так у него тогда жизнь тоже наперекосяк пошла. Воем выл. Ну, дело прошлое. Зато живы все. И ты – вон какой.

— Я хочу его повидать. Он когда приедет?

— Не знаю, – дед, как обычно, уклонился от разговора об отце. – Смотри-ко, видишь? Вон у забора куча, я по осени старые яблони пилил. Под нее смотри.

Под блестящими на солнце корявыми мокрыми стволами, кое-как наваленными друг на друга, в подтаявшем снегу темнел синий лаз. Мур содрогнулся.

— Логово?

— Дрыхнет, – кивнул дед. – Как светать начало, пришла откуда-то, холеная вся, шерсть гладкая.