Книга Город звериного стиля, страница 84 – Ольга Апреликова

3

Весна, какое голубое небо ни будь, стояла черная. Апрель давно наступил. Егоша по-прежнему сопровождала Мура по улицам, но вроде как с ленцой, иногда и вовсе пропадала, уверенная, что никуда он не денется. Снег наконец стаял, обнажив бурьян и прочую отсыревшую дрянь в логу; наверху в городе подсыхали газоны, пахло землей. Мур надеялся, что Егоша перестанет мозолить глаза, ведь воды везде меньше, но однажды вечером Егоша черным туманом просочилась из-под крышки канализационного люка чуть ли не у него под ногами, в другой раз – высунула мокрую плоскую башку из мелкой, насквозь просвеченной солнцем лужи. Ей хоть полстакана воды, хоть чайная ложка – найдет дорогу. А в дождь Мур заметил ее под стоком водосточной трубы на углу маленькой школы: валялась там, как толстуха в гидромассажной ванне.

Ум как в клетке бился – но решения, как пересилить эту проклятую водяную старуху Егошу, не находил. Вон сколько дедов и прадедов пытались его найти, а уж они точно были поумней Мура. И куда смелее. К тайной силе, к ночной мгле, к подземному мраку подходили вплотную, без ослепительных фонарей. Мур представлял себе противостояние с Егошей, когда в ночи только красный уголек лучинки, или свечка на ветру, или защищенный тоненьким стеклом огонек керосиновой лампы, – и шел покупать батарейки. Фонариков у него было уже пять штук, здоровенных, а еще новая каска с электрическим освещением и два спелеологических налобника, один из которых, самый легкий, но ультрамощный, подарил дед. Дед вообще показал, где что лежит из снаряжения, сказал: «Все твое, осваивай», и в основном Муру по росту все подходило, только комбинезоны и ботинки оказались великоваты.

Клуб затеял тренировки в Разгуляе на старом, бывшем Трамвайном, мостике, чтоб отрабатывать вертикальную навеску, подъемы и спуски, и дед позволил парням сгружать веревки и снаряжение в малухе^[32]. Пару раз даже по семь-десять коробок пиццы им заказывал, ставил настоящий, на углях, двухведерный самовар, и когда после тренировки двор наполнялся крепкими парнями в яркой экипировке, звенящими весельем и карабинами, и везде на чурбаках лежали куски пиццы, пирожки, стояли громадные чашки с чаем, и дед, молча усмехаясь, доливал кипяток в громадный – «на пенсии уж дедыньке на заводе вручили на Первое мая году в семидесятом» – заварочник, на боку которого пылал герб СССР – казалось, в мире нет никаких Егош, а есть только весна, синее небо, желтенькая мать-и-мачеха на пригреве, байки и хохот. От кучек спитой заварки, вытряхнутой под забор, завитками струился парок, а самовар дымил, как пароход, и блазнило, будто дворик несет по невидимой реке.

— А чо ты думаш, так и было: кобель о прошлом годе у Мишки в Кунгуре залез в каку-то дырень, и ни писку, ни визгу, орали-орали, свистели-свистели – нет. Всё, хана, думали, придавило. А он через неделю в Кизеле вышел! Живой, отощал только и лапы сбил…

Братва о происшествии в пещере, понятно, не знала, хотя продление пещеры обсуждалось жадно, ведь всем хотелось со старшими товарищами в Понарошку, как Саша и все за ним прозвали новооткрытую часть. У Мура хвастаться Понарошкой не было ни мысли, ни желания. Вот братьям своим настоящим, которые уже неделю хвалились, что прошли отбор в какой-то юношеский хоккейный клуб, Мур бы рассказал про тьму под семидесятиметровой толщей ненадежного скального грунта. И как ребра болят в трубе, и каково ползти под плитой, над которой целая гора. Но зачем? Они теперь все равно что на другой планете. Маме бы не стал рассказывать. Не надо ей тревог, ей там, в Китае, похоже, хорошо.