Онлайн книга «Город звериного стиля»
|
— Испейте, испейте горяченького… А чо, а чо, Облом Петрович свое взял, – он щербато скалился, тыча пальцем в покойника, – да, так-то рыба должна нонече идти, должна! Царство небесное! Испейте чаечку! Ну а чо! Потом Мура рвало за углом сначала блинами, потом горькой пеной. Егоша стояла близко у него за спиной, повернувшись мордой к людям, толпящимся у давно залитого из огнетушителя снегохода, у машины с мигалками, у скорой, у труповозки, и тихо, утробно гудела. Охраняла. Как же хорошо, что Галька в доме с университетскими тетками и ничего не видит и не знает… Она ехала домой спокойная, сонная, в обнимку с банкой варенья. По пути Мур видел на Сылве еще несколько огоньков в лодках, что волокли мотособаки. И еще казалось, что Егоша рядом, едет с ними: может, на крыше, может – в багажнике… Дни в Кунгуре шли и шли, да. Долька отвечала все реже. Когда днем делалось совсем тошно, Мур шел либо дрова таскать, либо прибираться во дворе или в подвале – что дед велит. В сад он старался не заходить. Все равно там все тает, течет. Но дед, понимая, как Мура крутит, нашел ему заделье для отвлечения: послал прокопать в саду канавки, чтобы вывести воду в дренажную канаву. Галька увязалась следом. Тоже поковыряла сырой снег большой лопатой, устала, занялась, мурлыча, снеговыми ручейками, пуская в них кусочки коры с яблонь, щепки. Мур старался скорей отвести воду к канаве под забором и утащить Гальку из сада, подальше от Егоши, которая так и хоронилась в раскисшем сугробе под спиленными яблонями. Рыл, копал, откидывал снег – и вдруг услышал, что Галька тихонько поет. Голос ее звучал как ручеек, искрящийся на солнце. Мур прислушался – и ничего не понял. Прислушался снова. Галька низко выпевала странные, как заклинания, слова: — Анкватегын – макем вольги, емасын – туйткве сольге…[30] Мур подошел, спросил шепотом: — Ты что это за песню поешь? Галька сосредоточенно прокапывала палкой канавку для ручейка. На Мура даже не взглянула. Рукава у нее промокли, лапы от холода покраснели. Впрочем, шмыгнув носом, ответила: — Аквмеква[31] научила. — Аква… Кто? Галька выпрямилась. Из-под шапки торчали эти странные косички. Она странно, диковато как-то оглянулась на нору под кучей у забора, ответила: — Аквмеква. Бабушка. Ну та, которая нас вывела тогда со свечкой. — Что? — Мурчисон, не тупи, – она снова воткнула палку в ноздреватый рыхлый снег. – Почему ты все забыл, ты что, головой тогда в пещере ушибся? — Не было там никакой аквабабушки. — Я тоже так думала. Но она была. И есть. Я когда уснуть не могу, она меня утешает. Колыбельные поет. И плетет косички. Мур покрылся ледяной коростой. — Так-то она невидимая, – взглянула Галька. — Но ты ее видишь? — Иногда. Ты ведь тоже видишь. Она то как тень, то как снежинки в темноте, вот как тогда в пещере, когда мы ждали спасателей… То как старушка, то как девушка прозрачная, вся цвета луны… Красивая-красивая. Мурчисон, ну что ты уставился? Я нормальная. И ты нормальный. Она есть. Вечером Гальку забрала двоюродная тетка и увезла в город, к себе, чтобы поводить в поликлинику, сдать анализы на всякий случай. К тому же правильнее, чтобы девчонки жили у родственников, а не у «не пойми кого», как проворчала тетка. Галька, конечно, уезжать не хотела, поплакала, но за Мура не цеплялась. Сбегала в темный сад – Мур, в общем, понял, зачем: с аквмеквой прощалась, – потом обняла деда и, вытирая слезы, забралась на заднее сиденье теткиной машины. Помахала белой ладошкой из темноты салона, и тетка вырулила за ворота. Дед нажал кнопку, и воротины неспешно поползли на свое место. Встали. Мотор у воротин смолк, и стало жутко пусто и тихо. |