Книга Кровавые легенды. Русь, страница 202 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Бетка отпрянула и вскочила на ноги. Почтальонша последовала ее примеру. Журналы полетели на пол. Растопырив руки, женщина со светящимися зубами двинулась к Бетке.

«Что происходит?»

Бетка побежала. Сумочка съехала с плеча. Стук подошв эхом разносился по зданию. Бетка глянула через плечо и обмерла.

Почтальонша неслась за ней, как бешеная собака. Белые точки глаз прыгали, размываясь. Ухмылка не сходила с бескровных губ. Из аудитории за спиной почтальонши вышла и зашагала в вестибюль ничего не заметившая стайка студентов.

Бетка свернула к лестнице, пытаясь на ходу позвонить Криштефу. Телефон, который она столько раз неосторожно роняла, завис. Бетка слетела по лестнице и выхватила ключи. Металл царапнул о металл. Скользнул в скважину. Замок послушно щелкнул. Бетка нырнула в музей, захлопнула дверь и провернула ключ.

Баба в светящихся линзах, явно неадекватная, осталась снаружи.

«Надеюсь, она не нападет на студентов».

Учащенно дыша, Бетка попятилась к экспонатам. Старые знакомые – крокодилы, ихтиозавры, птеродактили, гигантские многоножки и стрекозы – придали сил. Бетка успела улыбнуться – недоверчивая улыбка человека, выбравшегося живым и здоровым из незаурядной передряги.

Музейная дверь открылась. Почтальонша влетела в помещение, протянув к закричавшей Бетке руки. Ее пальцы напоминали птичьи когти, в раззявленном рту фосфоресцировали удлинившиеся зубы. Крик Бетки прервался. Разум затуманился, взор застила тьма, в которой сверкали две звезды: глаза твари, облачившейся в почтальоншу… в женщину.

Когда коллега Бетки отпер музей и впустил внутрь ее взволнованного парня, Бетка была там. Кожаный ремешок передавил горло. Она использовала скелет тираннозавра как виселицу. Бетка болталась в петле под нижней челюстью ящера и выглядела умиротворенной.

Долгий тоскливый ноябрь закончился, и первого числа чехи зажгли свечу на рождественском венке и две свечи спустя неделю. Близилось третье предпраздничное воскресенье, тринадцать пустых окошек адвентного календаря, тринадцать съеденных конфет, двадцать восемь дней, как Лесю предали огню. Боль притуплялась, от депрессии, как ни странно, спасала именно почта: ее ритм, ее порядок, последовательность ритуальных действий. Илью больше не терзали кошмары наяву. Приступы паранойи ушли с осенью. Воспоминания о босховских или гоголевских тварях, которые привиделись ему в церемониальном зале Страшницкого крематория, были такими же блеклыми, как воспоминание о давнем дурном сне. Иногда ему казалось, что и встреча с Викой на трамвайной остановке была дурным сном, частью галлюцинаций. Он ничего не сказал маме, а больше он ни с кем не общался. Даже со шкафом не разговаривал: от греха подальше.

Он плыл по течению к одинокому Новому году, вечерами смотрел сериалы: «Агенты Щ.И.Т.», «Оранжевый – хит сезона», «Карточный домик». Заполнение «уделаков» перестало быть проблемой, и, хотя он изредка совершал ошибки, почтальон Ливанов, натаскивавший новичков, был прав: со временем работа перестала казаться каторжной. Меньше болела спина и, даже с учетом рождественских рассылок, быстрее пролетала прогулка.

Прага нарядилась, сделалась еще краше. Зазеленели, зазолотились елки в фойе супермаркетов и на средневековых площадях. Пан Вейгел, домовладелец, похвастался, что у его внука-маклера появилась девушка. В Киеве протестующие захватывали административные здания, блокировали улицы и воевали с ОМОНом. Бывшие одноклассники и друзья детства постили видео с митингов. Оля Доскач, которой подросток Саюнов посвятил анонимные стихи, сфотографировалась на фоне баррикад и горящих шин. Для Ильи тот мир, тот Киев был дальше, чем «Вояджер» от Земли.