Книга Кровавые легенды. Русь, страница 205 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Расстояние между Ильей и женщинами увеличилось. За решетками внутри фамильных склепов вырисовывались алтари, облепленные воском и свечными огарками. Тут были сороки, клюющие из мисок; спартанская простота безымянных захоронений; новенькие цепи на вратах угрюмого готического мавзолея; затхлый воздух, дохнувший из сводчатого пространства погребальной камеры, к которой Илью потянуло необъяснимое любопытство, и он сильнее отстал от своих женщин.

Тут были скорбящие ангелы у последних пристанищ ведьм, разбойников и палачей; проникающая в поры сырость; купидоны на могиле малышей, задавленных родной матерью; латынь, улитки и мокрицы; нечто похожее на пулевые отверстия в волглом песчанике и нечто похожее на козла, вставшего на задние ноги, чтобы осквернить захоронение.

Илья обернулся. Лужок за усыпальницами был пуст. Ни единого прямоходящего парнокопытного. Илья поискал взором маму и Дагмару, но они скрылись с глаз. Елка заскребла деревянной культей по асфальту, Илья снова забросил ее на спину и двинулся по аллее, мимо оссуариев, задушенных корнями, Девы Марии с отколотым лицом, изувеченного знаменосца, несущего вахту над давно сгнившей домовиной всеми забытого воина. Потревоженные кошки грациозно спрыгнули с усыпальницы. Ясени за оградками царапали небо скрюченными ветвями.

Илья много раз бывал здесь: у отчима, Кафки, у военного мемориала на Девятое Мая. Он любил прогулки по кладбищам, но отчего-то сейчас, среди белого – серого – дня, его бросило в жар. Он казался себе человеком, с которого сняли шкуру: забытое чувство, связанное с опытом наркотического похмелья. Приступ агорафобии после бессонной ночи с Викой.

В него бросались со всех сторон: мусорные контейнеры, набитые венками и пластиковыми лампадками. Витки колючей проволоки, острые пики забора, бронзовые кольца, чтобы при необходимости поднять многотонную плиту и выпустить скребущихся. Безглавые големы погостов, настежь открытые, зазывающие внутрь себя склепы, завывающие отверстия (просто сквозняк!). Запашок падали и церкви.

Илья остановился, чтобы перевести дыхание. Потянулся было к телефону, чтобы шутливо спросить маму, не потеряла ли она кого, но увидел стену, напичканную урнами с прахом, за которой, вспомнил он, находилась могила дяди Гонзы. Дурацкая паранойя отступила. Даже стало светлее: солнце выкатилось из-за туч.

Илья пошел вдоль стены, желая поскорее покончить с поминальными ритуалами. Принести отчиму елку…

«…а если адресата не будет дома, – учили на курсах почтальонов, – оставить квитанцию».

Солнце слепило, и стена колумбария показалась прищурившемуся Илье почтовым шкафом. С выцветших фотографий смотрели мертвые. У мертвых в их застекленных ящиках было приданое: искусственные цветы, фарфоровые зверушки, накрахмаленные салфетки, просьба оплатить аренду гробового места. Илья увидел Лесю, и сердце пропустило удар.

Лесина голова – обгоревшая, с чертами лица, оплывшими, как воск, но все равно узнаваемыми – была заточена за грязным стеклом. Зажаренные губы склеились. Волосы облепили череп безобразными черными перьями. Левая глазница была пуста, а из правой торчал «пипак» – почтовая кнопка SOS.

— Сынок! Ты чего там застрял?

— Иду, – проскрипел Илья. Он набрался мужества и снова посмотрел на стену колумбария. Он ошибся, решив, что галлюцинации сгинули с осенью. То, что он принял за Лесину голову, было урной, рисунком трещин и потеками извести на стекле.