Книга Кровавые легенды. Русь, страница 206 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Или Леся явилась ему среди праха и тлена, чтобы о чем-то предупредить.

Расставшись с Дагмарой, Саюновы поехали на станцию имени физиолога Ивана Петровича Павлова. Илья предложил маме еще немного прогуляться. Он боялся, что эта встреча будет последней: страх, не поддающийся рациональному объяснению, но гложущий изнутри. При этом Илье удавалось маскировать свои истинные эмоции. Он умудрялся шутить и восхищаться архитектурой, был взвинчен, деятелен и слишком улыбчив для человека, видящего отрезанные головы. А впрочем, возможно, с такой улыбкой люди и сходят с ума.

Держась под руки, Саюновы дошли до неоготического костела святой Людмилы. У подножья массивной лестницы стояли палатки и роились люди. На решетках истекали соком сосиски, доходили до кондиции румяные пышки с козьим сыром, нож стесывал мясо с крутящегося на вертеле «вепрева колена». Сладкоежки предпочитали засахаренные орехи и псевдотрадиционные «трдельники», взрослые грелись горячим вином, а дети – какао. Площадь пахла мясом, кипящим во фритюрницах маслом, корицей и рождественскими свечками-франтишками.

Неспешно курсируя от палатки к палатке, Саюновы запаслись шерстяными носками, елочными игрушками и прочей мелочью, которую мама раздарит друзьям, а после ели картонными вилками хрустящую рыбу, прожаренную во фритюре. Говорили о маминых проектах и Януковиче. Илья считал, что «Беркут» подавит восстание, а мама предрекала вступление Украины в Евросоюз в пятнадцатом, максимум, году.

— А твои все мотаются, – сказала мама. Илья обернулся в направлении ее взгляда – на желтый фургон чешской почты, идущий с Площади Мира на Югославскую. – Как работа? – спросила она.

Он стал отшучиваться, рассказывать о забавных фамилиях адресатов: «Пан Достал и пан Ломик на одном ящике, такой угрожающий ящик, ломик он достал!» Мама не улыбнулась, а провела пальцами по щеке Ильи и проговорила печально:

— Береги себя, сыночек. Не нравишься ты мне.

— Дожились. Родной матери не нравлюсь.

— Не натвори бед, умоляю.

— Мам, я в порядке.

— Надеюсь, сын.

Мама уехала в четыре. Илья бесцельно блуждал по городу, пересаживался из трамвая в трамвай, шел, сунув руки в карманы, машинально перебирая пальцами квитанции, забытые в куртке. Вечерняя Прага раскладывала перед ним богатства: железные веера решеток в полукруглых проемах над коваными дверьми, сиреневые стены нависающего над Малой Страной Града, запертые воротца винарни, бермудский треугольник крохотной площади с тремя лавочками и тремя деревьями. Звон колоколов, нагнавший в проулке. Пивница «У Гроха», наполненная звоном кружек, смехом и недоступным счастьем – свободных мест нет. Илья петлял, повинуясь прихоти средневекового лабиринта. Каталогизировал город, словно бережно подносил к сканирующему устройству: дымок из печной трубы; дымок с запахом ямайки из форточки дома, в котором жили чародеи и звездочеты; глазурованные купола и окаменевшая пена собора Святого Микулаша; человеческий прах под ногами на месте костела и кладбища, ликвидированных по приказу императора Йозефа Второго. Уже в девяностых часть костей вывезли, но не все.

Голову Ильи занимали обгоревшие головы, старые кости, плесень, моргающие лампы под потолком почтового отделения, разные странности, происходившие с ним этой осенью; стертая грань между снами и бодрствованием, силуэт за мусоропроводом, старуха в туалете, Карел в подвальной кухне. Подобно тому, как иные люди, например Леся, глядя с высоты, например с балкона, представляют себя падающими, Илья представил, что он садится в трамвай, доезжает до грузного здания, приподнявшегося на сваях, поднимается по лестнице, кивает окаменевшему охраннику, входит в вытянутое, разграниченное стеллажами помещение, в котором никогда не прекращается сортировка писем, садится за свой стол и приступает к работе.