Книга DARKER. Твари и хвори, страница 111 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Женя рыдал, с ужасом глядя на испачканные шортики, безумная мамаша что-то кричала Илье. Он пробежал несколько метров по выложенной камнем тропинке, споткнулся о машинку из лего – пожарную, с похожим на водоросль пламенем на капоте, – и упал, а подняться уже не смог, потому что на него всем телом – длинным, костлявым, твердым – навалилась сумасшедшая женщина.

Она вцепилась Илье в горло и, наверное, задушила бы его на месте, будь у нее достаточно сил. Злости у нее хватало, а вот сил было не больше, чем у подростка. Очки сползли с ее носа, повисли на одной дужке, поболтались из стороны в сторону и свалились Илье на лицо.

— Не смей обижать моего сына, погань, – процедила она сквозь зубы, острые и длинные, как у щуки.

Без очков она больше не походила на учительницу. Теперь в ней отчетливо проступало что-то первобытно-звериное, хищное. Из носа у нее текло. Илье было противно и страшно, но боялся он не столько взбесившейся женщины, сколько того, что может случиться после. После того как она перестанет злиться, после того как его отпустят, после того как он вернется домой к родителям. Илья боялся, что клиентка вызовет полицию, и тогда мама узнает, что он подрался со взрослой женщиной и что он торгует всякими нехорошими штуками, и Викторычу придется возвращать этой психованной деньги, возможно, он уволит Илью…

— Хватит, пожалуйста! – попросил Илья. – Я привезу новую коробку.

— Мамочка! – позвал с крылечка Женя.

Ее глаза были голубого цвета, почти такого же, как небо над коттеджным поселком. Голубые глаза, голубое небо, и там, в небе, – белый след от самолета. В какой-то момент Илья перестал понимать, что происходит, и начал видеть мир ее голубыми злыми глазами. Она видела перед собой лохматого школьника с веснушками на носу, уже не ребенка, но еще не мужчину, мальчонку с коробчонкой, напуганного, удивленного, растерянного. От страха он не мог ни ударить, ни позвать на помощь.

Подбежал Женя. Лицо – в слезах, на коленке – пластырь, в ручке – Эйфелева башня из треш-бокса. Илья на секунду подумал, что добрый мальчик, с которым он играл в прятки, оттащит от него свою злую маму, уговорит ее простить и отпустить Илью, но вместо этого добрый Женя пнул Илью по голове маленькой ножкой, обутой в сандалик, а потом сел на корточки и начал колоть лицо Ильи острым шпилем Эйфелевой башни: в щеку – тык, в лоб – тык, в подбородок и снова в щеку – тык-тык.

— Да, сына, да, – прохрипела женщина. – В глазик, сына!

— В этот? Этот?

— Бей!

Теперь уже Илья закричал, он перестал стесняться после второго удара, когда понял, что все происходящее творится с ним взаправду, он кричал и умолял перестать, просил прощения. Что бы он ни сделал, он больше никогда так не будет. Не будет разносить коробки, не будет подсовывать детям раздавленных лягушек, не будет прогуливать уроки и обманывать маму. Силы покинули его вместе со слезами, криком, унизительными словами, он мог только вертеть головой, пытаясь защититься от слабых, но болезненных ударов, которые добрый Женя наносил железной шкатулкой в виде башни.

А потом появилась она – женщина, которая подстригала кусты вдоль забора и, видимо, отошла от калитки слишком далеко, чтобы сразу услышать крики Ильи и прийти ему на помощь. Большая женщина с большой тенью, накрывшей собой и сумасшедшую мать, и мальчика с окровавленной Эйфелевой башней, и ослепшего на один глаз Илью. Шпиль башни повредил ему веко, оно опухло и загородило собой полмира.