Книга DARKER. Твари и хвори, страница 251 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Уходи… – прошептал Лёха. – Пожалуйста…

— Может, я не приходил и не уходил. А что, если я всегда тут был?

Ремненог засмеялся.

— Хватит!

— Принеси мне девочку, и ты свободен. А если будешь хорошо себя вести, я поделюсь девочкой с тобой.

В мире по-прежнему было тихо. Ремненог молчал, а Лёха уставился на детскую площадку, с которой мама уводила девочку в свадебном платьице. «Надо пойти за ними, – подумал Лёха, – маму ударить сзади по голове, а дочку схватить и утащить». Чтобы она не сильно плакала, можно подарить ей кусок уха, который он по-прежнему таскает в кармане. Ремненог увидит девочку и вылезет из его головы наружу. Тогда Лёха сбежит обратно в свою прежнюю жизнь, купит телефон, возьмет у шефа отгул, узнает у швеи, как продвигается работа над шторами, найдет себе друзей и девушку, заведет детей, чтобы не было так одиноко и тоскливо жить на свете…

Лёха побежал за мамой с дочкой. Звуки постепенно возвращались в этот мир. Плеск воды в озере. Детские возгласы. Лай собаки. В нескольких метрах от мамы с дочкой Лёха перешел на шаг и услышал свое хриплое дыхание, свои тяжелые шаги и стук своего сердца.

Мама говорила по телефону. Наверное, созывала гостей на дочкину свадебку. Девочка несла в руке ведерко с нарисованным мишкой. Шла под венец, как самая хорошая девочка на свете.

А что, если ремненог и вправду всегда сидел у него на шее? Подговаривал, подзуживал, нашептывал гадости, которые Лёха принимал за собственные фантазии. Может, он всегда был таким, каким его сегодня сделал ремненог, – пьяным, злым, похотливым.

На выходе из парка Лёха увидел пьянчужку, которого пнул у винного магазина. Мужик медленно шел, выставив перед собой, словно цветок, остро заточенную отвертку. Мама с дочкой прошли мимо него.

При виде пьянчужки Лёха засмеялся, но так странно и нервно, что не узнал бы свой смех, услышь его в записи. Трудно было разобрать, кто это смеется – то ли Лёха, то ли сидящий в нем ремненог.

— Говноед! – заорал Лёха, подойдя к мужичку.

Тот не растерялся. Воткнул заточку в Лёхин живот и повернул ее против часовой стрелки, как будто хотел открыть куда-то дверь. Может, и открыл, но не для себя, а для Лёхи. Он почувствовал, как его медленно, почти что нежно засасывает в дверной проем, откуда веет холодом. Не было ни боли, ни страха, только холод, и Лёхе захотелось укутаться в пуховик пьянчужки. Поэтому, наверное, пьянчужка носит летом пуховик, подумалось Лёхе, – чтобы не мерзнуть на этом странном сквозняке.

Прежде чем дверь за Лёхой закрылась, он увидел, как ремненог карабкается пьянчужке на спину. Он на Носаче сидел, он на Перхотной сидел, он на Лысой Башке сидел, а теперь на пьяненьком мужичке посидит. Лёхе стало жалко бомжика, как до этого было жалко девочку-невесточку, и он сказал пьянчужке «беги», но тому, старому, больному и глуховатому, послышалось очередное оскорбление.

— Сам ты говноед! – сказал пьянчужка.

Трясущейся рукой он вытащил заточку из Лёхи, а вместе с ней из Лёхи вышла и жизнь.

В первый и, как ему тогда казалось, последний раз Глеб влюбился в пятнадцать.

А с сумасшедшим легионером Флавием повстречался в тридцать пять.

Кое-какие из этих двадцати лет были хорошими и счастливыми, другие – страшными, но Глеб помнил их все. И особенно тот солнечный день в две тысячи пятом, когда мама сказала, что они поедут на дачу…