Книга Роковой саквояж, страница 33 – Елена Дорош

Горечь, с которой это было произнесено, поразила Грушку в самое сердце.

О чем это он? Кого вернуть? Неужто семью потерял и теперь ищет? Как понять?

Грушка постояла возле кровати, надеясь услышать что-то еще, но болезный снова впал в забытье. На всякий случай она нагнулась над ним, выставив из-под платка ухо. Бедолага дышал прерывисто, со всхлипом, но губы, покрытые налетом, были крепко сжаты. Грушка подождала, с жалостью глядя на покрытое испариной и искаженное страданием лицо, но больше ничего не услышала и, вздохнув от сочувствия, принялась старательно возить тряпкой по щербатым доскам.

Домывая полы, Грушка все думала о сказанном, чувствуя, что за словами стоит что-то важное.

Но что?

Сестра из хирургического крикнула, что надобно вынести тазы из операционной, Грушка побежала туда, потом делала еще что-то, но о синюшном болезном помнила и, закончив перематывать выстиранные бинты, снова пошла в палату. Мужичок лежал в той же позе, не шевелясь, и Грушка решила, что надобно его повернуть чуть набок, иначе тело затечет и появятся пролежни, которые потом не выведешь. Так она и сделала — осторожно, умело, так, что болезный и не охнул, а только вздохнул в своем сне как будто от облегчения.

Время близилось к обеду, и ей пора было уходить, но Грушке не хотелось возвращаться в опостылевшую обитель. Она отошла к окну, решив напоследок проветрить палату, и вдруг услышала:

— Да что делать-то?

Грушка оглянулась, решив, что заглянул кто-то из докторов, но дверь была закрыта, а больной вроде бы лежал в крепком забытьи.

Она еще немного постояла, с грустью глядя на зарядивший за окном дождик. Если разойдется, пока добежит до обители, промокнет насквозь, а сушить одежу нынче негде. Печи по наступлению тепла в кельях не топят, а на улице разве высохнет? Еще больше только намокнет. Да и переодеться еще надо додуматься во что. Белье чистое выдают после бани, а запасной подрясник еще с прошлого года мал и короток. Сестра Марфа требником по лбу огреет, коли увидит, и оглоблей обзовет, за то что вытянулась. Хотя не больно она и выросла. Ниже нее только Маша и Фрося, но те помладше будут.

Можно и в мокром походить, конечно. Многие на себе одежду сушат. Только не любит она мокрое. С детства не любит. Однажды они с матушкой вот так же промокли насквозь, а потом мама стала кашлять кровью и умерла.

Грушкины мысли прервал шум в коридоре. Она вышла и увидела небольшую толпу возле перехода, ведущего в церковь при больнице, в которой отпевали умерших.

С людьми разговаривал главный врач Денис Григорьевич, и было видно, что он страшно зол.

Подойти Грушка не решилась. Главврача она боялась до смерти. Уж больно грозен.

Мимо торопливо пробежала старшая медсестра. Грушка пошла за ней.

— Ольга Петровна, что там за шум у нас?

Та расстроенно махнула рукой. Она все воспринимала близко к сердцу.

— Три покойника нынче на отпевание, а батюшка наш опять запил. Неделю был трезв, как стеклышко, а как служить, так вусмерть напился. Ну как назло! Куда теперь этих покойников отправлять! В епархию позвонили, конечно, но там на нас плевать!

Ольга Петровна побежала дальше. Грушка отправилась было следом, но тут в конце коридора показался Иван Иванович, а с ним — кто бы мог подумать! — отец Антоний.