Книга Роковой саквояж, страница 64 – Елена Дорош

— Зачем этого взяли? — крикнул Савва, пнув ногой бесчувственного Сажина.

— Нельзя было бросать! Он меня узнал, через это и на вас мог бы выйти! — перекрикивая грохот несущейся брички, ответил Троицкий.

— Не сможет, — осклабился Андрей.

В руке у него блеснул нож. Рука потянулась к горлу беззащитного Лошадника.

— Не надо! — перехватил руку Захар.

— Бандита жалеешь? Кровопийцу народного? — сунулся к нему Андрей, держа нож перед собой лезвием вперед.

— Кровопийцы народными не бывают, — глядя ему в глаза, спокойно ответил Троицкий, не замечая ножа. — Они, наоборот, кровь у народа пьют. А Лошадник ее уже наглотался и немало добра через это награбил. Если это добро экспроприировать, то можно обратить на народную пользу.

— А ты что, знаешь, где оно хранится? — вмешался Савва.

— Все места не знаю, конечно, но в одном из них меня держали. Уверен, если хорошенько порыться в том подвале…

— Добро, — мотнул головой Савва и строго взглянул на Андрея. Тот, опустив глаза, убрал нож и насупился.

«Любишь ты, как видно, кровь людям пускать», — подумал Захар и бросил взгляд на Богдана.

Тот смотрел иначе, чем вчера. «Подтаял, как видно, ледок между нами», — сделал вывод Троицкий и как можно равнодушнее сказал:

— Лошадник любил людям боль причинять, а такие обычно сами ее боятся и быстро ломаются, если надавить. Уверен, эта сволочь нам все выложит, а потом делайте с ним, что хотите.

Андрей удовлетворенно осклабился и откинулся назад.

Что ж, засада удалась.

Но сейчас его больше заботило другое.

Совершенно необходимо дать о себе знать Дмитрию. Не просто довести до сведения, что он жив и здоров — по крайней мере, пока, — а поручить выйти на связь с министром.

Информация на данном этапе нужна позарез. Иначе дело может принять самый трагический оборот. До приезда государя осталось десять дней, а он так и не выяснил, где планируется теракт.

Грушкины мытарства

Грушка не была круглой сиротой. Да, ее родители умерли, но в Богословской слободе рядом с Ипатьевским монастырем до недавнего времени жили бабка с дедом. Когда-то они выгнали из дома Грушкину мать — за то, что замуж собралась не за того, которого они ей прочили. Нет, батюшка вовсе не был голодранцем, даже богат, но он татарин. Бабка с дедом знаться с иноверцем не желали, и даже после того, как он покрестился по православному обычаю, в семью принимать не хотели. Причина была вовсе не в вероисповедании. К матушке сватался крупный чиновник — она редкая красавица, да еще и из родовитой семьи, — и все промеж них было оговорено, но дочь встала на дыбы.

Дед было уже сдался. Не хотел скандала в доме, но бабка Лидия Тимофеевна ни в какую. Уперлась. Либо мы, либо татарин.

Матушка выбрала татарина и из дома ушла.

После смерти родителей дед с бабкой хотели Грушку забрать. Даже не сомневались, что внучка будет рада-радешенька у них жить. Но Грушка уперлась, так же, как бабка много лет назад, и велела отдать ее в монастырь.

Про то, что ей пришлось пережить, пока воевала за свое решение, Грушка вспоминать не любила. В монастырь она попала, как и собиралась, только скоро поняла, что сваляла дурака. Ну и не вписывается она в монастырскую жизнь! Выходит, показала свой норов, да сама от него и пострадала.

Бабку с дедом она все равно не простила, хоть те и пытались подобрать к ней ключи и вернуть в лоно семьи.