Книга Его случайная проблема, страница 90 – Лана Нежная

Он перехватывает мою ладонь, прижимает к губам. Губы тёплые, мягкие, и они целуют костяшки, потом запястье, там, где пульсирует вена. Внутри меня, в самой глубине живота, поднимается жар. Тихий, но неумолимый, как прилив. От этого невинного прикосновения перехватывает дыхание.

— Так хотел к тебе притронуться, — шепчет он, не открывая глаз. — Просто прикоснуться.

— И я, — отвечаю, и голос становится тише, но твёрже. — Только… не просто.

Я смотрю на его губы. Они чуть приоткрыты, нижняя губа полнее, с едва заметной царапинкой. Хочу прикоснуться. Мне же теперь можно. Я могу. Одна рука всё ещё зажата в его ладони. Я тянусь второй. Указательным пальцем аккуратно обвожу контур. Мягкие. Тёплые. Пульсирующие. Хочется прикоснуться к ним по-другому. Не пальцем. Губами.

Поднимаю глаза. Зрачки Вадима расширены, радужка почти скрыта — глаза тёмные, непроглядные, как ночное море. Он сглатывает, кадык резко дёргается.

Это на меня такая реакция? На меня?

Сердце колотится где-то в ушах, глухо и часто. Я вижу, как дрожит его подбородок.

Я наклоняюсь. Сначала — лёгкий поцелуй над бровью. Потом — в висок, потом в щёку, задерживаясь там, где пульсирует жизнь. Потом — почти в уголок губ. Замираю. Дыхание сбивается. Срабатывает какой-то внутренний стопор.

Почему я его целую? А он просто позволяет. Он же… вдруг опять передумает. Вдруг это опять ошибка.

Хочу уже отстраниться, вернуть дистанцию, спрятать страх за привычной маской, как его ладонь ложится мне на затылок. Тёплая, тяжёлая, уверенная. Пальцы вплетаются в волосы у основания шеи. И он притягивает меня к себе.

Его губы встречаются с моими.

И мир перестаёт существовать.

Я выдыхаю всю досаду. Всю обиду, все недели молчания, все страхи, что это сон, что он исчезнет, что я снова останусь одна в пустой комнате. Воздух уходит из лёгких, а на его месте — он. Вкус остывшего кофе, горячее дыхание, смешанное с моим, мягкое, но жадное давление губ. Он целует так, будто тонет и я — его последний глоток. Пальцы на затылке чуть сжимаются, вторая рука обнимает талию, прижимая к себе, пока между нами не остаётся ни миллиметра, ни зазора, ни прошлого. Я чувствую каждый удар его сердца через ткань футболки, слышу свой собственный сбивчивый вздох, растворяющийся в его поцелуе. Губы скользят, ищут, находят ритм. Не идеальный, не киношный, а живой, дрожащий, настоящий. Солёная капля падает на его скулу — не знаю, моя или его. Неважно. Мир сужается до точки соприкосновения наших губ, до жара его ладоней, до запаха его кожи, до безумного, ослепляющего ощущения: я дома. Я его. Он мой. И в этом поцелуе — всё, что мы не сказали, всё, что боялись, всё, что копили в тишине. Он целует меня так, будто целует впервые и в последний раз одновременно. А я отвечаю, забывая дышать, забывая думать, просто существуя в этом огне.

Вита меня медленно, но верно убивает. Не ножом и не ядом, а крошечными, отмеренными пипеткой дозами надежды и разочарования, которые я глотаю каждый день, как дешёвый аспирин от мигрени. Внутри будто кто-то выкрутил гайку на позвоночнике. Тянет. Скрежетит. И не отпускает.

Когда её забрал Рубцов, я специально не вышел. Нужно было дистанцироваться, как сказала Алиса Игоревна. «Дайте ей время и пространство, Вадим».