Книга Жестокость Холодного, страница 33 – Мелоди Лейн

Я не пошла дальше. Я не искала его спальню или кабинет. Мне было достаточно того, что я увидела. Я вернулась в свою комнату до того, как он мог вернуться. Я закрыла за собой дверь, но не почувствовала себя снова в клетке. Моя тюрьма расширилась. И теперь в ней были не только голые стены, но и книги, и умирающие цветы. Я легла в кровать, полная новых, сложных мыслей. Он открыл мне дверь. Это была его благодарность за ту ночь. Его молчаливый жест доверия. И я, к своему ужасу, не хотела это доверие обманывать. Я не хотела бежать. Я хотела остаться. И разгадать его. Разгадать тайну человека, который читает Канта, восхищается Караваджо и держит меня в плену. Наша война перешла в тихую, опасную фазу. И я больше не была уверена, на чьей я стороне.

Я наблюдал за ней весь вечер. С того самого момента, как она несмело шагнула за порог своей комнаты. Я сидел в своем кабинете, и на одном из мониторов была она. Призрак, скользящий по моему огромному, пустому дому. Мои люди были проинструктированы. Не вмешиваться. Просто наблюдать. Я дал ей свободу в пределах крепости, и я хотел видеть, что она будет с ней делать. Она могла бы искать выход. Изучать расположение охраны, искать слабые места. Это было бы логично. Этого я ожидал.

Но она сделала не это.

Она пошла в библиотеку. В мое самое личное пространство, в мой храм. Я смотрел, как она, затаив дыхание, прикасается к корешкам моих книг. Как она смотрит на альбомы по искусству. Она не искала оружие или ключ. Она искала меня. Она пыталась понять, кто я такой. И эта ее тихая, интеллектуальная смелость возбуждала гораздо сильнее, чем любой физический бунт.

А потом она пошла в зимний сад. И полила мою умирающую орхидею. Этот момент я прокручивал в голове снова и снова. Этот простой, бессмысленный, и в то же время наполненный глубочайшим смыслом жест. Все в этом доме было подчинено моей воле, моей силе, моей власти. Все, кроме нее. Она была единственным живым ростком в моем стерильном, мертвом мире. И она, увидев что-то умирающее, не отвернулась. Она попыталась это спасти. Она не сбежала. Она вернулась в свою комнату до моего приезда. Умная девочка. Она поняла, что это был тест. И она прошла его.

Когда я вернулся домой после очередной встречи, где мы с Демидом планировали финальный удар по империи Шилова, я не пошел в кабинет. Я поднялся на второй этаж. Я прошел по коридору, которым шла она. Я вошел в библиотеку. В воздухе все еще витал едва уловимый аромат ее шампуня. Она была здесь. Она оставила свой след в моем святилище. И это ощущалось... правильно.

Она дала мне больше, чем просто ночь покоя. Она дала мне надежду. На то, что даже в моей выжженной душе что-то еще может зацвести. Как та орхидея. Я должен был пойти к ней.

Я открыл дверь ее комнаты без стука. Она сидела в кресле у окна и смотрела на ночной сад. Она не вздрогнула. Она просто медленно повернула голову и посмотрела на меня. Спокойно. Изучающе. И в ее глазах больше не было льда. Он растаял, оставив после себя глубокие, темные озера, в которых я был готов утонуть.

Я подошел и остановился рядом. Молчание не было гнетущим. Оно было... уютным. Ты полила цветок, — сказал я. Это было не вопросом.

Он умирал, — просто ответила она, не отводя взгляда.