Книга Жестокость Холодного, страница 34 – Мелоди Лейн

В этом коротком диалоге было все. Она видела умирающее во мне, в моем доме, в моей жизни. И она не отвернулась. Она протянула руку.

Я сел на пол у ее ног, прислонившись спиной к ее креслу. Я не хотел нависать над ней. Я

хотел быть рядом. На одном уровне.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Я почувствовал, как она напряглась.

За что? — ее голос был удивленным.

За прошлую ночь. И за цветок.

Я взял ее руку, лежавшую на подлокотнике. Она не отдернула ее. Ее пальцы были прохладными, и я осторожно сжал их в своей ладони.

— Война почти закончилась, Кристина, — сказал я, глядя в темноту за окном. — Скоро все будет тихо.

— И что тогда? — спросила она, и я услышал в ее голосе страх. Страх не за себя. А за нас. За то, что будет с нами, когда внешний враг исчезнет.

— А тогда, — я повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх, — мы с тобой начнем строить мир. Наш мир. Здесь.

Я видел в ее глазах смятение, неверие, но и крошечную искорку надежды. Она не знала, что я уже принял решение. Я никогда ее не отпущу. Но ее клетка больше никогда не будет состоять из четырех стен. Ее клеткой будет весь мой мир. И я сделаю все, чтобы однажды она сама не захотела из нее улетать. — Я хочу, чтобы ты рисовала, — сказал я. — Не мою тьму. А то, что видишь сейчас. Этот сад. Эти книги. Этот дом. Найди в нем жизнь, Кристи. Как ты нашла ее в том цветке. Я поднес ее руку к своим губам и легко коснулся тыльной стороны ладони. Это был не поцелуй собственника. Это было обещание. Обещание, что я сделаю все, чтобы в этом доме, в моей жизни, и в ее душе, снова расцвели цветы.

Его поцелуй на моей руке горел всю ночь. Это было не требовательное, собственническое прикосновение, а нечто иное — клятва, обещание. "Мы с тобой начнем строить мир". Эти слова эхом звучали в моей голове, пугая и пьяня одновременно. Что это за мир, построенный на руинах моей прошлой жизни? И кем я буду в этом мире? Утром я проснулась с ясным решением. Он бросил мне вызов. "Найди в нем жизнь, Кристи". И я его приняла.

Я вышла из своей комнаты, теперь уже без страха и трепета. Дом встретил меня тишиной, но она больше не казалась зловещей. Она была спокойной. Я прошла мимо библиотеки, мимо его закрытого кабинета и спустилась в зимний сад.

Моя орхидея. Я подошла к ней. Она выглядела чуть лучше. Вода, которую я дала ей, и пробивающийся сквозь стеклянный купол утренний свет сделали свое дело. Один из бутонов, казавшийся совсем засохшим, слегка приоткрылся.

"Найди жизнь". Вот она. Прямо передо мной.

Я вернулась в комнату, взяла свой мольберт, холст и ящик с красками. Я перенесла все это в зимний сад. Анна, которая как раз проходила мимо, замерла на секунду, посмотрела на меня своим непроницаемым взглядом, но ничего не сказала. Она просто кивнула и пошла дальше. Правила изменились. Я больше не была затворницей. Я установила мольберт напротив цветка. Я не хотела рисовать тьму. Я не хотела рисовать боль. Я хотела нарисовать этот хрупкий, упрямый прорыв к свету. Я выдавила на палитру белила, неаполитанскую желтую, кадмий лимонный, изумрудную зелень. Чистые, светлые цвета.

Я работала несколько часов, полностью погрузившись в процесс. Я ловила игру света на восковых лепестках, тончайшие переходы оттенков, дрожание воздуха вокруг хрупкого стебля. Впервые за долгое время я чувствовала не боль и ненависть, а то, ради чего жила раньше — радость творчества. Я была не пленницей. Я была художницей. И этот огромный, холодный дом был моей мастерской. Я не слышала, как он вошел. Я почувствовала. Воздух изменился, стал плотнее. Я обернулась.