Книга Не по сценарию, страница 15 – Юлия Резник

Савочкин – великий хирург. Его дача располагается через три участка от нашей, и мы, можно сказать, дружим семьями.

— Все правильно.

— Дальше уж он все делал. Договаривался. Ну, ты знаешь, как это…

— А Владу ты не звонила?

— М-м-м… Нет. – Мама прикладывает кончики пальцев к опухшим векам. – А ведь надо было, да, Асия?

— Странно, что он сам еще не набрал нас. В новостях только и разговоров… – замечаю, чтобы тут же осечься, глядя на мамино лицо, искаженное болезненной судорогой. – Ты постой тут. Я сама ему позвоню.

И я пытаюсь, да. Но сначала на мои вызовы никто не отвечает, а потом… Потом они и вовсе обрываются после одного прерывистого гудка. А еще спустя четверть часа нам сообщают, что отец умер. И мне становится уже совсем не до телефона.

Асия

Смотрю на себя в зеркало. Рита сделала что смогла, но я так худа… Даже чахоточные дворянки из прошлого в сравнении со мной выглядят здоровыми и полными жизни. Мой же жизненный ресурс, похоже, растаял вместе с сошедшими килограммами. В глазах – пустота, страх и непонимание. Я просто не могу уложить в голове, что мешало дать мне чуть больше времени на то, чтобы прийти в себя. Когда в день похорон Шурка, отводя взгляд, промямлила, что у меня завтра утренняя смена, я думала, она шутит. У меня на глазах еще не высохли слезы, тело отца не успело толком остыть, а эти… уже нашли, кто его заменит. Я, пожалуй, еще не сталкивалась с таким зубодробильным цинизмом. Если бы в тот момент мне под руку подвернулся Худяков, я бы просто расцарапала ему морду. Но соль в том, что от Влада нет никаких вестей вот уже вторую неделю. А я куда только не стучала, чтобы до него добраться. Одна я не справляюсь с обрушившимися на меня обязательствами. Я вообще ничего не пойму! То, что папа влез в долги из-за провала своего последнего фильма, мне хорошо известно. Но пока он был жив, никто особенно не требовал вернуть деньги тотчас. Теперь же нас с матерью прессуют по всем фронтам. А мы не в том состоянии чтобы как-то этому сопротивляться. И уж конечно мы не готовы расплатиться. Денег на наших счетах – ровно на пару недель привычной жизни.

В страшном нервном напряжении хожу от одного угла гримерки к другому. Мои съемки должны были начаться в семь утра. Сейчас уже почти одиннадцать, но меня никто не зовет на площадку. Мы снимаем на хромакее. И то свет не устраивает нового режиссера, то еще что-то. Меня не покидает ощущение, что надо мной тупо издеваются.

Не находя себе места, выхожу из гримерки, чуть не столкнувшись с куда-то спешащим Владом.

— Привет, – сиплю я. Мы не виделись чертову уйму времени, и, может, от этого он кажется мне еще более чужим, чем обычно.

— М-м-м… Ну, привет. У тебя что-то важное? – косится на часы, а я… Я тупо обтекаю.

— Ну как сказать, – растягиваю губы в неживой улыбке. – У меня умер отец. Режиссер, который тут всем заправлял, может, слышал?

Ч-черт! Вот и губы дрожат, а ведь плакать мне нельзя ни в коем случае, иначе будет похерена двухчасовая работа гримера.

— Ты собираешься закатить истерику? – спрашивает Худяков, почесывая щеку.

— Нет. Я хочу узнать, что между нами происходит.

— Ух ты. Есть какие-то мы?

Какого черта?! Мечусь взглядом по его равнодушному лицу, но там нет ни одной подсказки. Только равнодушие, да. Граничащее с откровенной скукой.