Книга Алмаз, страница 25 – Таня Лаева

«Совсем еще ребенок…»

Его изображение трогает во мне что-то отдаленное… то, что я похоронила давно.

Веня следит за мной краем глаза. Молча покидаю квартиру. Еду на сутки. Собираю саквояж. Выезжаем на вызов. Спасать. Чинить чьи-то раны.

В тот день в моем сосуде из слепой ярости стало по капле убавляться.

Аристов.

— Что она сделала с тобой, Рома? – говорю с отражением.

В ответ тишина. Непонимающий взгляд. Холодные серые глаза, как у отца.

Я его копия. В отличие от моего брата.

«Царство небесное».

Отпиваю глоток замерзшего в тачке лимонада. Бросаю на пассажирское сидение.

У нас были сложные отношения. Много конфликтов. Я всегда был на стороне отца.

— Мы рождены в этом дерьме, Кир! У нас нет выбора!

Помню, как кричал я ему вслед. Я часто разговаривал с его спиной.

— Выбор есть, Ромеро. Это мое последнее дело.

Откидываю козырек. Слепит. Воспоминания накатывают волна за волной и рвут душу.

— Ты кончишь, как мама!

Помню, как дрогнули его плечи. Как он врос в пол. Минута.

Боксерский кулак прилетел в мою челюсть.

«Ты кончишь, как мама!» – эти слова будут аукаться мне даже на том свете.

Мама пропала без вести. А Кирилла убили в тот же день, когда он решил выйти из игры.

«Соболь, сука!»

Чувство мести грызет меня хлеще чувства вины.

Я – копия отца. Старший брат – копия матери. Внешне и внутренне.

Не отвожу взгляда от самого себя. Мысли снова и снова возвращаются к Тане.

— Да что в ней такого?! – глаза молчат.

Уже больше суток прошло, а Хрустальной нет. Ее след оборвался вместе с мужским. И это медленно сводит меня с ума.

Внутри будто что-то вырезали и забыли ватные тампон после операции. Он гниет. Больно. Любовь к ней не светлое чувство, а гангрена.

Ненавижу ее. Боюсь за нее. Что этот ублюдок может сделать с ней? Может быть… она уже мертва…

Прострация. Я не сплю, не ем, дергаюсь от звонков.

«Что связывает их с отцом? Может, что-то куда большее, чем деловые отношения? Почему он так яро ее ненавидит? А, может, наоборот… простая медичка, и столько-то чести».

Из мыслей выдергивает удар дверью багажника. Внутрь залетело два чемодана.

Рано утром прилетел зам отца. Его второе лицо. Лучший друг. Соломон Бляхер.

— Привет, Солохер.

Золотой оскал сменяется озлобленной миной. Детина хлопает дверью моего джипа. Авто провисает под его весом.

— Ненавижу это прозвище. Я сменил фамилию.

Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. В его раздраженность. В моих издевка.

— О, да! «Воронов» тебе подходит.

Черные волосы, черные глаза, черная душа. Ворон звали его прихвостни. Для меня же он так и остался Бляхером. Отец параноил в сторону Хрустальной, а я в сторону Соломона.

Все сделки официально проходят через него. И с его приходом дела покатились в задний проход. Отец говорит, без него было бы еще хуже. Но что-то мало верится.

«Я уже сбился со счета, который по счету он был, но оказался подозрительно живучим. Все, кто были до него, не существовали более трех месяцев. Конвейер. Солохер держится уже два года».

— Не зарывайся, парень, – закуривает, успокаивается, – Ты в водители теперь заделался?

Бесит. Прострел в висок. Впиваюсь в руль. Педаль газа в пол. В светлеющем небе – карие глаза. Еще больше завожусь, и тембр наливается железом.

— Все люди задействованы в поиске, – пытаюсь быть хладнокровным, – Многие не пережили последний налет.