Книга Алмаз, страница 28 – Таня Лаева

Вижу, как ко мне приближается охранник. А перед глазами медсестра с размазанными макияжем. Образ потасканной шлюхи преображается. Халат остается, но под ним желанная, бархатная кожа.

Закрываю глаза. Вспоминаю наш первый раз.

Тело, туго обтянутое белым хлопком, напрягается, словно струна, когда я толкаю ее к стене. Тонкая ткань трещит под моими пальцами, но она не пытается вырваться, только делает вид.

— Я тебя не хочу… – шепчет Хрустальная, но в ее голосе слишком много притворства.

Ее зрачки расширены, дыхание прерывисто. Сжимаю тонкие запястья, фиксируя руки над головой. Хлесткий удар по щеке заставляет ее голову мотнуться в сторону. Дергается, но несильно ровно настолько, чтобы я почувствовал сопротивление.

— Борись со мной, – рычу, разрывая пуговицы. Ткань летит на пол, открывая то, что я хочу видеть.

Таня пытается ударить меня коленом, но я легко уворачиваюсь. Ее ногти царапают мои руки, оставляя красные полосы.

— Я никогда не буду делать то, что ты хочешь, Аристов, – всхлипывает, но в глазах нет слез, только вызов.

Еще один удар по второй щеке. Ее голова откидывается, но в уголках губ играет усмешка.

Поднимаю ее, вжимая в стену. Ее ноги пытаются оттолкнуть меня, но я чувствую, как они дрожат от желания. Она кусает губы, делая вид, что страдает.

— Я другого люблю, – шипит сквозь зубы, но ее тело говорит обратное.

Сжимаю гусиную шею, чуть придушивая. Хрустальная задыхается, но в ее глазах чистое наслаждение.

Вхожу резко, ломая ее сопротивление. Таня выгибается, кричит, но я чувствую, насколько ей нравится эта боль. Нравится быть беспомощной в моих руках.

Острые когти впиваются в мои плечи, оставляя следы. Она дергается, пытается вырваться, но я держу крепко. Впиваюсь в бедро, оставляю глубокие следы. Завтра тут будут синяки и корочки.

— Хва-тит… – рычит, но двигается навстречу.

Оргазм накрывает ее волной, заставляя выгнуться в моих руках. Ее тело содрогается, мышцы сжимаются. Чувствую, как ярость смешивается с вожделением. Таня не выдает ни звука, лишь оглушающие удары ее черного сердца.

Каждый раз, когда она молча кончала, я видел лишь насмешку в ее глазах. Ей всегда было мало. Она издевательски просто шла в душ и расчесывала свои липкие мокрые волосы. И это равнодушие сводило меня с ума.

— Я никогда не буду твоей, – говорила она, прыгая сверху, облизывая белоснежные зубы.

Власть – это все, что у меня есть. И лишь она лишает меня ее. Она и отец.

— Виктор Сергеевич попросил передать вам это, – в третий раз говорит наемник.

Смотрю на путь к Хрустальной, и ребра сдавливает невыносимой болью.

«КОГО… же ты любишь?»

— Роман Викторович, адрес, – рука протягивает мне распечатку, – Вас сопроводить?

— Сам. Отмычки дай.

Беру листок. Инструмент. Пытаюсь унять дрожь в пальцах. Понимаю, что только чудо приведет ее в ее же дом.

«В любом случае, там будут зацепки, где ее найти. Хоть что-то должно быть».

Вчитываюсь. По органам расстилается жар. Стекается вниз живота. Пытаюсь сосредоточиться, но буквы разбегаются. Я будто в стельку пьян.

— Очки дать? – язвит Ворон из окна проезжающей мимо тачки.

Он знает. Все знают. Наши кошки-мышки с Татьяной – любимая пища для сплетен среди персонала.

Надо мной смеялись. Ею восхищались. Меня ненавидели. Ей сопереживали.