Книга Алмаз, страница 29 – Таня Лаева

— Ты еще здесь? – поворачиваюсь и рукой выметаю его по воздуху.

«Я же видел, как он уехал».

Глючит. Теряю резкость изображения.

— Татьяне привет не передавай.

Слышу отголосок волнения в металлическом тембре.

— Или я от тебя передам.

Черное стекло поднимается. Соломона увозят.

Я в ауте. Меня обдает холодом. По спине будто льдом водят.

Прыгаю в свой черный крузак.

«У них что-то есть или было… а, может быть, у них втроем с отцом…» – бью пальцами по оплетке. Смотрю на костяшки. Опухшие. Разбитые. Каждый день намеренно причиняю себе боль. А должен причинять ей.

Ревность отравляет разум.

«Я убью любого, кто встанет между нами… даже отца».

Становится страшно от этой мысли. На мгновение.

В этой дороге не помню себя. На автомате давлю на педаль газа. Пару раз пролетаю на красный. Сигналят. Плевать.

«Хрустальная, я ведь как-то пережил этот год. Я ведь тебя не искал».

— Поверните налево, во двор.

Вздрагиваю от навигатора. Понимаю, что еду в абсолютной тишине. А такое ощущение, что просто оглох. Ослеп.

— Вы прибыли к месту назначения.

«М-да… это не наш с тобой дом, ягненок» – убогая обшарпанная пятиэтажка, переполненная помойка, стая бродячих псов.

Треплют мешки с мусором. Дерутся за помои. Нелюбимые. Голодные. Злые.

«Они в стае, но все равно одиноки».

— Даже домофона нет.

Пар скрывает облупленный подъезд. Сырость такая, что внутри как в сауне. Дверь заледенелая.

Второй этаж.

Вхожу в хрущевку. На мебели вековая пыль. Запах спертый. В квартире просто ледник.

«Подставное жилье» – ухмыляюсь, оставляю две полоски от пальцев на сером покрытии, – «Пустышка».

Отчаяние. Хочется завыть. Я снова ее упустил.

«Только бы увидеть ее сейчас… я бы все ей простил… я бы принял любые условия…»

Суставы начинает сводить. Разминаю шею. Хрустит. Пальцы ноют от боли. Зубы крошатся.

Вспоминаю Таню, зашивающую брюшную полость курьера. Ее изящные кисти, ловко работающие закругленной иглой.

— Ты садюга, Хрустальная.

— Вся в тебя, Аристов.

Смотрит хитро. Штопает не глядя. В ее глазах шабаш. Огонь. Любуюсь окровавленными перчатками… жду с нетерпением ночи.

Рядом с телом в лотке лежат алые бриллианты. Ягненок откусывает нитку, срывает с себя маску, халат и все остальное. Подманивает меня пальчиком, который только что побывали в чужом организме.

«Как же меня это заводило тогда… и сейчас… что б тебя!»

Беру стул и запускаю в стену. Разбиваю телевизор. Ору что-то на нечленораздельном. Срываю шторы с карнизом.

На кухню. Нож.

«В спину… от нее…»

Возвращаюсь. Начинаю кромсать диван и подушки на нем. Хочу отрезать ее из память, но ни черта не выходит. Как же больно. Внутри разрастается атомный гриб. В помещение вздымается сизое облако.

— Сука! Сука! СУ-КА-А-А!

Метаю холодное оружие. Втыкается в шкаф. Падаю на убитую мебель.

Голова кружится, веки наливаются свинцом, виски долбит. Грудину сдавливает. Внутри все кровит.

«Убить. Спасти. Уничтожить. Защитить. Она убивает… во мне отца. Каждый раз, когда я выбираю ее».

— Гребанная тряпка ты, Аристов… В кого ты превратился…

Говорю пожелтевшему потолку. Сдаюсь. Впервые в жизни сдаюсь. Перед чувствами. Перед ней. Перед собой.

Отключаюсь.

* * *

— Рома… – слышу во сне Танечку, она гладит мою небритую щеку своими холодными пальчиками, – Рома, очнись. У тебя лихорадка.