Книга Девиант, страница 97 – Гидеон Торн

— Это ты-то говоришь об этике? — он ткнул в меня пальцем, едва не потеряв равновесие. — Что с тобой, сестрёнка? Жалеешь какой-то искусственный интеллект? Уж ты-то должна понимать, что это всего лишь машины. У них нет ни чувств, ни желаний. Дадим команду воевать — пойдут воевать. Сломаются — продадим новые.

Я посмотрела на них. На отца, который уже прикидывал в уме, как подскочат наши акции. На Алексея, анализирующего юридические риски. На Илью — уже поддатого и самодовольного. Меня разрывало от презрения к людям, которых я должна была называть своей семьёй. Пускай они и не знали о биопроцессорах — это не имело никакого значения. Уже то, что мы станем создателями машин для убийств, должно было привести в ужас любого, у кого есть сердце. Любого, кто способен на эмпатию. Но они даже не дрогнули. Они только потирали руки, предвкушая прибыль.

Дед, единственный сохранявший спокойствие во всей этой вакханалии, подошёл к главе стола. Персефона бесшумной тенью следовала за ним.

— Удивительно, — произнёс он задумчиво, глядя на меня. — Удивительно, что кто-то из вас вообще знает такие слова, как «этика».

Он обвёл взглядом отца и братьев — и в этом взгляде читалось такое презрение, что они поёжились. Даже Илья перестал хихикать.

— Тем не менее курс мы не изменим, — продолжил дед, и его голос зазвучал жёстче. — Мир меняется, человечество не стоит на месте и изобретает всё более изощрённые способы себя уничтожить. Будто... — он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на тень давней боли. — Будто болезней им мало.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями.

— Миру пора воевать не руками живых солдат, а механическими. Чтобы избежать ненужных смертей.

— О, а вы на старости лет стали сентиментальны, дедушка, — протянул Илья. — Заботитесь о чужих жизнях.

Алексей, проигнорировав брата, уточнил:

— Ты не услышал главного, Илья. Как я понял, мы будем продавать эту линейку не только России, но и всему миру, верно?

Дед кивнул.

— Всё верно. Спрос будет бешеным. Каждая армия, каждая ЧВК, каждая страна, которая хочет сохранить жизни своих солдат, захочет получить таких бойцов.

Меня пробрал смех. Нервный, истерический, неконтролируемый. Вся эта ситуация, весь этот разговор, эти люди за столом — всё это было каким-то безумием, дурным сном, из которого я никак не могла проснуться.

— Что смешного? — отец посмотрел на меня с подозрением.

— В вас совсем нет патриотизма? — спросила я, давясь смехом и слезами одновременно. — Совсем? Вы готовы продавать оружие кому угодно, лишь бы платили?

Дед посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Мой патриотизм закончился в тот день, — сказал он тихо, чеканя каждое слово, — когда врачи не смогли поставить правильный диагноз моей жене.

Мы все замолчали.

Да, в те времена бесплатная медицина оставляла желать лучшего. А на платную у семьи денег не было — они и так сидели по уши в долгах, вкладывая каждый рубль в молодую компанию. Вот тебе и хвалёная социальная медицина. Кто бы мог подумать, что всё обернётся так? Что из-за одной врачебной ошибки погибнет женщина, и это убьёт в её муже всё человеческое, оставив только гения и циника?

Дед кашлянул, прочищая горло, и продолжил, снова став жёстким и деловым:

— Всё сказанное должно остаться в кругу семьи. Филиалы пока не должны об этом знать. Леонид, ты и сыновья займётесь переговорами с заинтересованными сторонами. Никаких посредников. Встречи будете проводить лично. Это вопрос государственной важности и коммерческая тайна высшего уровня.