Книга Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 1, страница 131 – К. Рэдлиф

В конце, перед подписью, Цинь Фэнчжан писал:

«Пиши, как будет время, мой друг. Надеюсь, судьба еще не один раз столкнет нас на широкой дороге жизни».

Ну и что на это сказать? У Цзэ Сюланя язык был хорошо подвешен. Он мог смертельно оскорбить одним словом или заставить умолкнуть лишь парочкой фраз, но он никогда не умел писать хоть что-нибудь похожее на письма.

Поэтому пару дней Цзэ Сюлань обдумывал, о чем вообще следует написать и рассказать, и только потом сел за лист бумаги. Он, хоть и планировал заставить писать под диктовку кого-нибудь из учеников, все равно посчитал неплохой идеей написать вначале для себя черновой вариант. Все-таки это письмо будущему императору. Следует обдумывать каждое слово. Может, сам принц Нин и не обидится на неуместное выражение или грубое высказывание, но могут оскорбиться другие. Для императорского двора ведь обычное дело, когда письма читают слуги, а не лично члены императорской семьи.

Стояла морозная ночь. На самом деле, несмотря на желтую листву на сливах в саду, ночью температура опускалась до минуса и на поверхности декоративных прудиков по утрам застывала тонкая пленочка льда. Поэтому ночами в павильонах тоже было весьма прохладно. Чтобы не носить теплые тяжелые одеяния, Цзэ Сюлань смастерил простенький талисман, что делал из его повседневных одежд настоящее термобелье. Руки все равно мерзли, но телу в целом было тепло. Он бы смастерил такие талисманы и для дома, но на склоне у этого мастера не было ни одной жаровни. Кажется, за двенадцать лет кто-то вынес все, что ему было необходимо, с Туманного склона. Идти и просить о жаровнях самостоятельно ему сейчас совершенно не хотелось. Поэтому приходилось согревать руки и тело талисманами.

Устроившись на веранде, выходящей к озеру, Цзэ Сюлань разложил листы и взялся за самодельный карандаш. Он несколько раз пробовал начать письмо, но не выходило. Старые наброски, сложенные в голове, ощущались неправильными. То ему казалось, что тон слишком фамильярный, то текст представлялся наигранным и неискренним. Оскорблять Цинь Фэнчжана своим невежеством не хотелось, поэтому Цзэ Сюлань продолжил ломать голову.

Ночные светила потерялись в пучине тяжеловесных осенних туч. Они словно стыдились показать свою яркую красоту миру и поэтому спрятались за широкие спины грозового фронта. Тучи же, пряча галереи небесных жемчужин, сгустились, словно черный шелк, натянутый над головой, и на этом черном полотне, словно на чистом листе бумаги, рождались потаенные мысли, которые сложно вытянуть из головы при свете солнца и луны. Небеса перемешались с землей, границы стерлись, и разве мог такой пейзаж не навевать тоски?

Может, это осень на Цзэ Сюланя оказывала такое влияние? Осенний авитаминоз. Учитывая тот факт, что последняя еда, которую он ел, – утка, жаренная Линь Яном на костре, это не казалось таким уж бредом. Иначе как объяснить пустоту, что возникла где-то на уровне третьих-пятых пар ребер?

Глядя на белый лист, Цзэ Сюлань невольно вспомнил журавлей. В том месте, откуда он прибыл, журавли прилетали в середине осени, чтобы переждать холодную зиму на своей родине, а потом, когда только начнут набухать почки и выглядывать первая трава, улететь обратно. И когда в Лихани Цзэ Сюлань стоял ранним вечером под сизым небом, он не задумываясь произнес: