Книга Я (не) умела разводиться, страница 24 – Амелия Борн

Алик был без сознания. Его лицо было белым, губы сжаты, но когда его переносили на носилки, я услышала даже сквозь шум дождя, вой ветра и треск раций.

— Арина… — прошептал он. — Осторожно… она беременна… осторожно…

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Она… — продолжил Алик словно в бреду. — Моя жена… она беременна… осторожно…

Он мчался спасать меня, попал в аварию, а теперь, без сознания тревожился только об одном: чтобы только со мной ничего не случилось.

— Пожалуйста, — с этим словом я подошла к одному из спасателей, которые уже загружали носилки в скорую. — Я поеду с вами. Я его жена.

Он посмотрел на меня — мокрую, дрожащую, с размазанными по лицу слезами — и кивнул.

— Садитесь. Только быстро! — велел мне и отошел.

Я обернулась к отцу, он стоял в двух шагах, бледный, с перекошенным от тревоги лицом.

— Пап, ты за мной. Я в скорой, — проговорила и забралась внутрь.

Устроилась на откидной скамейке рядом с носилками. Скорая помчалась по пустым улицам, распугивая редкие машины. Дождь барабанил по крыше, дворники стучали в такт, а я сидела и шептала:

— Я здесь, я рядом… Здесь, рядом…

Я посмотрела в заднее окно. Там, сквозь пелену дождя, мелькали фары отцовского джипа. Он ехал следом, не отставая.

— Все будет хорошо, — сказала я себе и ему. — Все будет хорошо.

А в голове звучало: «Осторожно, она беременна». Он помчался спасать меня и разбился потому, что испугался за мою жизнь. И даже в забытьи думал не о себе, а обо мне и о нашем ребенке.

Я сжала его руку и пообещала себе: если он выживет, я больше никогда не буду делать ему больно.

Клянусь.

Палата была маленькой, но очень светлой. Здесь пахло так же, как обычно в больницах — лекарствами и болью. Я сидела на стуле у койки, сжимала руку мужа и смотрела, как он спит. Лицо бледное, под глазом синяк, на лбу повязка. Врач сказал — перелом ключицы, небольшое сотрясение. Ничего страшного — жить будет.

Ничего страшного.

Я мысленно повторила эти слова и мне хотелось истерично рассмеяться. Он врезался в дерево, его пришлось доставать из машины при помощи спасателей, а мне говорят — ничего страшного.

Алик пошевелился, и я замерла. Его веки дрогнули, он поморщился, потом открыл глаза. Осмотрелся кругом мутно, непонимающе. Повел взглядом по потолку, по стенам, наткнулся на меня.

— Арина?

Голос у него был таким хриплым и чужим, что я с трудом его узнала.

— Я здесь, — сказала, подаваясь вперед. — Я здесь, Алик.

Он смотрел на меня, и в его взгляде медленно проступало осознание. Потом Сивов попытался приподняться, но я мигом вскочила и нажала на его плечи, понуждая опуститься:

— Лежи. У тебя перелом. Врач сказал — постельный режим!

— А ты? — спросил он, и в этом вопросе было столько тревоги, что у меня сердце сжалось. — Ты как? А как наш ребенок?

— Все хорошо, — я вновь опустилась на стул и пояснила: — Я не была на набережной — осталась у отца. Мы пережидали шторм в офисе.

Он выдохнул, закрыл глаза, и я увидела, как напряжение отпускает его тело.

— Слава богу, — прошептал Сивов. — А я так испугался. Мама твоя сказала, что ты…

— Знаю, — перебила его. — Дурак ты, Сивов. Зачем туда поехал? В такой шторм? Ты же мог…

Я не договорила — голос сорвался, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Он открыл глаза, посмотрел на меня и в его взоре мелькнула такая серьезность, что я мгновенно забыла обо всем.