Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 26 – Лев Брусилов

И вот тут Кочкин попадал в цель. У нашего простого человека есть мнение, что начальники пребывают в постоянной, никогда не прекращающейся праздности и по этой причине мучимы нескончаемой, обезвоживающей скукой. И вот от скуки этой они подчиненных своих заставляют выполнять всякую пустую работу, от которой никому ни холодно ни жарко.

После этих рассказов свидетель, в особенности женщина, начинает смотреть на маленького, несчастного полицейского с жалостью и состраданием. Бывали даже случаи, что гладили его по голове, утешали, говорили, мол, не отчаивайся, все еще поменяется, после чего норовили чаем напоить, калачом угостить, а то и пирогами, да в ответ про свою жизнь рассказать. Кочкин знал, что в такой момент надо не чураться, а с интересом слушать, задавать вопросы, сокрушаться от несправедливости происходящего.

Чиновнику особых поручений, надо сказать, повезло. Хозяйка доходного дома на улице Погорельской Барышова Мария Елисеевна оказалась женщиной, измученной в ожидании этих самых вопросов. Меркурию даже не пришлось рассказывать ей про свою несчастную судьбину. Как только она услышала от Кочкина, кто он и зачем пожаловал, так прямо ухватила его за руки и буквально потащила к себе в комнату.

Жилище Барышовой выглядело, как и весь дом, опрятным и ухоженным. Все было в наличии: занавесочки с вышивкой ришелье, плюшевые коврики, литографии с видами беседок и сценами охоты на зайцев, букет сухого бессмертника в майоликовой вазе, стоящей в самом центре покрытого зеленой скатертью стола. Пахло воском, конопляным маслом и сгорающим лампадным фитильком. В правом углу, как водится, висела большая киотная икона с ликом Спасителя, который был виден только отчасти, половина образа скрывалась за стекольным бликом.

Мария Елисеевна была женщиной пусть еще и достаточно молодой, но дородной. Круглолицая, краснощекая и веселая, может быть, даже хохотушка. Росту среднего. В тот день она была в коричневом муслиновом платье, без моды, но с отложным белым воротником, на голове сидел муслиновый с бисером повойник.

— Может быть, чаю? – спросила хозяйка, чуть подаваясь вперед, как часто делают половые в хороших трактирах. Кочкин согласился, потому как, по одному из его правил, повторимся, нельзя было ни от чего отказываться, а то еще свидетель подумает, что полицейский им гребует, и не будет до конца откровенен.

Пока Барышова хлопотала в соседней комнате, Меркурий еще раз пробежался глазами по ее жилищу.

Потом, вспомнив, о чем говорили с Фомой Фомичом, встал и подошел к большому, в три оконницы, окну. Подоконник был первозданно чист: ни пыли, никакого сору и, что самое удивительное, никаких дохлых мух. Кочкин отодвинул занавеску. Ну так и есть! Из этого окна хорошо была видна улица, как раз напротив главного входа. Значит, Барышова, скорее всего, видела пролетку, в которую в тот вечер сел Суматохин. Да, прав был Фома Фомич, именно здесь, на Погорельской улице, и находится кончик той ниточки, ухватившись за который они и распутают этот клубок.

Где-то минут через пятнадцать Мария Елисеевна подала чай. Крепко заваренный, похоже, что китайский, в большом гжельском чайнике с высоким, гордым носом. На столе также появились несколько тарелок с прикусками к чаю. Расселись. Хозяйка разлила темную, приятно пахнущую жидкость в фарфоровые бело-голубые чашки. Кочкин отхлебнул и высказал одобрение: