Книга Скажи, что любишь, страница 54 – Маргарита Дюжева

Понятно, что друзьями мы вряд ли станем, и о беспрекословном доверии тоже речи не идет, но вести себя как взрослые люди, у которых скоро родится ребенок, для начала будет достаточно…

— Точно болен, — ставит стакан обратно, — я с тобой не воевала и воевать не собираюсь. Холодный нейтралитет меня вполне устраивает. Насчет нормального общения – я не против. Сугубо по поводу ребенка, без излишеств, и желательно в строго оговоренные часы, чтобы не доставлять неудобств, и не мешать друг другу жить. Плюс – никакого давления с твоей стороны. Со своей – обещаю лишний раз не отсвечивать и не путаться под ногами.

А девочка действительно выросла…

Несмотря на то, что голос немного подрагивает, Света говорит четко и без сомнений, не ведется на обещания, не юлит. И ничего от меня не хочет. То странное ощущение, когда привык к женскому вниманию и ожиданиям, неизменно связанным с выгодой, а тут полный штиль.

Ладно. Будем разбираться по ходу.

— Я больше не стану тебя дергать насчет врачей, — делаю первый настоящий шаг навстречу, наступая на горло собственным принципам, — Можешь, оставаться здесь. С той клиникой, я сам все улажу.

Это не блажь, и не беспочвенная уступка. Хрен бы я ее тут оставил, если бы не понравилось. Но Ирина Михайловна оказалась не так плоха, как я думал, и уж точно не так проста, как могло показаться на первый взгляд. То, как она отстаивала интересы своей пациентки меня подкупило.

Немного удивления мне все-таки перепадает:

— Вот это поворот.

— Но я буду в курсе всего, что с тобой происходит.

— Не сомневаюсь.

Не сомневается она…

Я тут перед ней чуть ли не на шпагат сажусь, могла бы и улыбнуться.

Да, меня раздражает, что теперь, когда я стараюсь наладить контакт, в ответ нет никаких эмоций. Только вежливая отстраненность.

В палату входит медсестричка и забирает опустевшую капельницу:

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше. Только глаза слипаются, — вот тут Света улыбается, причем искренне и от души. Но стоит только посмотреть на меня, как улыбка меркнет. Губы поджимаются в тонкую линию, и вздох звучит так явно, и так выразительно, что нет смысла его игнорировать.

— Ничего. Поспите и все пройдет, — медсестра заботливо поправляет подушку, укрывает одеялом большой живот.

Всему свое время. Похоже, на сегодня я свой лимит выбрал, поэтому поднимаюсь на ноги:

— Я пойду. Отдыхай. Если что-то потребуется – звони.

— У меня все есть.

— Света!

— Хорошо, позвоню, — покладисто кивает, и не дожидаясь, когда я свалю, укладывается на бок. Слишком наигранно зевает и закрывает глаза.

Из палаты я выхожу в крайней неудовлетворенном состоянии, прекрасно зная, что не позвонит, даже если с голоду подыхать будет.

И вот что теперь со всей этой хренью делать?

Давить нельзя, запрещать или приказывать нельзя, заставлять нельзя. Ничего из прежних инструментов с ней использовать нельзя. А я по-другому не умею! Меня не учили. И не предупреждали, что однажды все перевернется с ног на голову и придется наощупь искать тропу там, где раньше сам устроил хаос.

После того, как Кирилл ушел, я пытаюсь уснуть, но ни черта не получается. Несмотря на жуткую слабость, в голове звенит и крутит, и скачут мысли о том, как быть дальше.

Не понравился мне последний взгляд Смолина. Неправильный он какой-то – слишком задумчивый, будто бывший муж пытался решить проблему мирового масштаба, и чего в нем точно не было, так это намека на желание отступить.