Книга Землеедка, страница 32 – Долорес Рейес

Мама Марии открыла дверь и, увидев меня – вспотевшую и запыхавшуюся – сделала шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Мне стало страшно. Я открыла рот. Попыталась что-то сказать, объяснить невероятное стечение обстоятельств, но этого не потребовалось. Сирены множества патрульных машин, пронесшихся на всей скорости по улице, заглушили мой голос. Через мгновение мама Марии уже не стояла передо мной, не трясла меня, требуя сказать хоть что-нибудь, а неслась по тротуару вслед за автомобилями полиции.

Захлопали двери соседних домов. Народ выходил посмотреть, что случилось. А я шагнула через порог, благо мама Марии оставила дом нараспашку.

* * *

Эсекиель вернулся только к ночи. На лице у него красовался фингал. Наверное, поначалу шла кровь, но она уже успела подсохнуть. Я его увидела, но ничего не сказала. Он появился один, мамы Марии с ним не было. Я ждала его уже много часов. От волнения даже ни на минуту не присела. Голова трещала, а в желудке бушевал огонь. Не произнося ни слова, Эсекиель подошел ко мне, я удивилась его близости. И тогда он с силой привлек меня к себе. Я даже почувствовала толчок резкого соприкосновения наших тел.

— Спасибо, – сказал Эсекиель. – Мария жива.

Обнимал он меня еще долго. Я не могла шевельнуться, не могла промолвить ни слова. Да и не хотела. Его руки исцеляли мое тело. Перестали болеть и голова, и живот. И мне было не страшно. Ни капельки. Не знаю, сколько мы так простояли. Эсекиель еще раз поблагодарил меня, а когда отпускал, мне показалось, будто он нюхает мои волосы. Единственное, что мне пришло в голову, – это что он ненамного старше моего брата. Наверное, примерно такого же возраста.

— Поедем к тебе. Я тебя отвезу, – произнес он, и я отправилась на кухню за своим пакетом с полотенцем.

По ночам, когда мне удавалось хоть немного поспать, возвращалась сеньорита Анна.

Она разлагалась, как гниет дохлая собака на обочине, под вывеской стройматериалов, где ее нашли. Земля под ней была наэлектризована тем скудным свечением, которое испускают кости, обращаясь в прах. И кости ее не были кроткими, подобно домашним питомцам, нет, они искали меня, гневно ворочались, с неуемной жаждой взывая к справедливости.

Не знаю, почему в ту ночь я увидела ее именно такой – мертвой, в виде слабо мерцающих останков, если полиция обнаружила и увезла ее тело, когда я была еще ребенком.

Я протерла глаза.

Но сеньорита Анна по-прежнему стояла на месте:

— Ты уже меня забыла? А когда же ты, малышка, будешь есть землю ради меня?

Мне никогда не приходило в голову глотать землю из-под тела учительницы, хотя я точно знала, где оно когда-то лежало. Я предпочитала вспоминать ее безупречной, как белый пыльник, сохнущий на веревке в моем доме на солнышке в те дни, которых уже не вернуть.

Анна открыла рот. Лицо ее пострадало от времени. Ее ярость против своих убийц причиняла мне боль, тянула меня в глубину ночи, не давала мне проснуться.

— Я здесь, Землеедка, внизу. Когда ты придешь есть землю ради меня?

Прошло дней десять, и ко мне снова пришла мать Марии. Брата не было дома, не было и Эсекиеля, который частенько навещал меня с рассказами о Марии: она потихоньку поправляется, уже не так грустит и даже собирается снова ходить в свое медицинское училище. Говорил он и про старика-кузнеца: того арестовали, и соседи попытались поджечь его халупу. Со мной оставалась только подружка Вальтера – когда она не ходила на учебу, то сидела дома и валяла дурака, как я. Иногда мне хотелось позвать ее поиграть со мной в приставку, но было неудобно. Так что я просто включала музыку, а она подсаживалась ближе и слушала. Порой девушка читала какие-то бумажки из черной папки, исчирканной канцелярским корректором, негромко повторяя вслух. На папке большими белыми буквами значилось: «Больше драйва, народ!», и я решила, что у нее-то наверняка полно друзей.