Книга Материя. Том 2, страница 41 – Константин Соловьев

Иногда только старина Хиггс делал существование в пасти Левиафана хоть сколько-нибудь терпимым.

Ночной Хирург творил, выставляя каждую свою жертву, точно стеснительный художник перед взыскательной публикой, не ожидая ни награды, ни почестей. Творил самозабвенно, так, что бледнели даже многое повидавшие крысы из Канцелярии.

Первым был какой-то докер из Клифа, вспомнил Лэйд. Человек без образования, самых низменных и простых взглядов, в жизни не узревший ни одной картины и не прочитавший ни одной книги, однако неожиданно для себя сделавшийся предметом искусства. Сперва мне показалось, что кто-то разложил на улице ворох пестрых платков. Алые, желтые, белые… Алых было больше всего. Я даже подумал, что какой-то растяпа-коммивояжер случайно задел чемоданом фонарный столб, все эти платки вывалились наружу, да так и остались там, по какой-то причине не убранные, будто бы прилипнув к мостовой, к стенам, к афишной тумбе… Лишь спустя полминуты, услышав, как Торп выругался по-маорийски, я понял, на что смотрю.

Он не просто разделал человеческое тело, преобразовав его по своему разумению в предмет искусства. Он в самом деле будто распахнул его, как старый чемодан, бережно изъяв все те скучные вещи, что в нем прежде лежали, соорудив из них пестрое и в высшей степени внушительное полотно. Печенка, ливер, сердце, легкие… Но самое страшное было не это.

— Необычайное искусство. – Глаза Торпа приобрели оттенок заиндевевшей стали. – Иногда мне казалось, что в его ланцете заключен сам сатана, водящий его рукой. Невообразимо точные и чистые надрезы, идеально выверенные линии, ни одного лишнего касания… Не подумай, что я им восхищаюсь, Лэйд, свет не видывал большего чудовища, чем Ночной Хирург, но то, что он делал… В том, что он ловко потрошил тела несчастных, не было ничего выдающегося – всякий уважающий себя мясник справится с этим не хуже врача, – но то, что он умудрялся сохранять жизнь изъятым органам, было в некотором роде восхитительно. В противоестественном смысле, конечно.

Восхитительно, подумал Лэйд. Красивое, емкое слово, которое легко применить к свежей партии греческих оливок или кондитерскому крему, но непросто – к груде растянутых посреди улицы заскорузлых лент, которая еще недавно была человеком. Черт. Которая до сих пор остается в некотором смысле живым человеком.

Тончайшие слюдяные нити брыжейки, алые нити кровеносных сосудов, серые нити соединительных тканей… Ночной Хирург распахивал старый чемодан, в котором содержались эти богатства, и извлекал их, но делал этой с такой нечеловеческой ловкостью, что органы еще на протяжении нескольких часов оставались живыми. Я помню изумление и ужас полисмена, который задел ногой грязную гирлянду чужого кишечника, растянутую, точно бечевка для сушки белья, и обнаружил, что та едва заметно пульсирует, – изъятая из чужого брюха, она все еще сохраняла внутреннюю перистальтику, она была жива.

Помню собственный стылый ужас, заползающий в глотку, при виде чужой печенки, кокетливо уложенной в пустую коробку из-под шоколадных конфет, печенки, которая содрогается в такт биению сердца, а сердце это свисает с фонарного столба, продолжая свои слабые ритмические колебания, – грязный беспомощный мешочек плоти размером с кулак…