Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 128 – Лана Муар

— Ой, бля…

Глок, до этого момента сидевший молчаливым истуканом, подскочил со своего места и быстро пересел за соседний столик, а я поднял глаза, проследив за взглядом охранника и выматерился уже не так коротко.

— Если это шутка, Назар, то я первая выскажу прощальную речь и, клянусь, в ней не будет ни слова о том, каким хорошим при жизни был безвременно усопший, – выплюнув пару ядовитых слов в сторону взорвавшейся очередным приступом хохота компании, Ба скинула мне на руки свое манто и опустилась на стул, шипя не к месту разбуженной змеей. – Передай этому безродному псу, что я по достоинству оценила юмор и вместо горсти земли попрошу залить его могилу цементом.

— Ба, ты даже не знаешь куда звонить, чтобы заказать цементовоз.

— Поверь, ради такого счастья, я найду, – отмахнулась «самая любимая» женщина отца. Посмотрела снизу вверх на официанта так, что он побелел и вытянулся по стойке смирно, и на еле слышный вопрос об аперитиве ответила в свойственной одной ей манере, – Бокал цианистого калия, голубчик. А лучше два, если не догадаетесь угомонить шавок, от которых у меня через минуту разболится голова.

— Принесите бокал амонтильядо, – подсказал я растерявшемуся парню, незнакомому с юмором моей бабушки. – Бокал остудите льдом и украсьте по краю сахаром. Мне воду с лимоном.

— Мой мальчик, – елейно пропела бабуля, сменив гнев на милость в одно мгновение. Тронула меня за руку и тут же переметнулась в змееподобную каргу. – Ты все ещё встречаешься с этой волочайкой?

— Нет, мы расстались.

— Слава тебе Господи! Как я молилась, чтобы случилось это счастье!

— Ба, кому ты врешь? Ты атеистка.

— Не смей указывать мне на мои маленькие причуды! – вспыхнула бабуля, хлопнув меня по руке. – Это все аваловская кровь! Назар, порадуй бабку?

— Ба, я не буду менять фамилию!

— Шкода! Единственный Авалов, которого я нянчила на руках и тот… тьфу! Ноги моей больше не будет в вашем доме!

— Ты и так приезжаешь только на дни рождения, – рассмеялся я, увидел полыхнувший гнев в глазах бабули и добавил, поднимая вверх руки. – Ладно-ладно. Исключая день рождения отца.

— Ещё этого мне не хватало! Катюша, моя единственная дочь, – театрально вскинула ладонь ко лбу и, когда я захохотал в голос, сплюнула. – Тьфу! А я ещё просила, чтобы Катя тебя назвала Генрихом. Все твой отец! Этот безродный пёс! Династия врачей… Династия, Назарушка! А он что? – спросила ба, наставив на меня палец.

— Что? – решил не портить любимое развлечение бабули и повторил за ней вопрос, будто не слышал ответ несколько сотен тысяч раз.

— Все псу под хвост пустил! – выплюнула она, бросила гневный взгляд на подошедшего официанта, схватила бокал с амонтильядо с подноса и, взмахнув им, будто шашкой, опрокинула в рот залпом. – Голубчик, повтори! А ты, – снова наставила на меня палец и требовательно прошипела, – покорми своего цербера и скажи ему, чтобы он на меня не пялился, как на полоумную! Я ему мозг чайной ложкой до костей выскребу, если найду что скрести!

Даже не видя Глока, я мог поклясться, что он смотрел куда угодно только не на мою обожаемую бабулю. И если поставить его перед выбором кого разозлить – моего отца или бабулю, – ответ будет очевиден. Пуля в лоб гораздо гуманнее, чем чайная ложка. После первой ещё есть какая-то вероятность выжить и даже оклематься – рикошет, никто не отменял. А вот остаться целым и невидимым, разозлив Ядвигу Генриховну… Ни одной миллионной процента. Моя бабка могла закошмарить кого угодно. И я не знаю каким чудом отец умудрился мало того, что завоевать сердце мамы и жениться на ней, оставшись целым и невредимым. В день свадьбы родителей бабка поклялась, что раньше пострижется в монашки и уйдет в монастырь, чем пересечёт порог дома безродного Авалова по собственной воле, и судя по тому, что Ядвига Генриховна до сих пор не стояла на коленях перед алтарем в богом забытой церквушке – эти слова она выплюнула не просто так. Три раза в год она приезжала на пять минут – поздравить маму, меня или Арсения с днём рождения, – а потом уезжала домой, плюясь в сторону отца. Но стоило мне с мамой приехать к ней в гости, она превращалась в бабушку, разрешающую своему внуку абсолютно все. Непримеримая ненависть в сторону одного Авалова и шкалящая до безумия любовь в сторону другого – Арсения бабуля так не любила, скорее терпела, как неизбежное зло, хотя он и звонил, и приезжал к ней гораздо чаще. Единственный минус такой свалившейся на меня бабулиной любви, оно же следствие нечастых встреч – допрос. Генриховна хотела знать все о своем внуке. Каждую мелочь, любую, кажущуюся чепухой для меня, крупицу информации и уж тем более то, что попадало под категорию «личная жизнь внука», она вытягивала своими цепкими пальцами со свойственной ей маниакальностью следователя, у которого, если и захочешь, не сможешь умолчать о том как именно ты чихнул в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое два месяца назад. И я бы понял в чем интерес отца, общайся он со своей тёщей без зубовного скрежета хотя бы по телефону. Но в свете их обоюдной ненависти друг к другу бабуля раньше обреется налысо и пешком отправится в ближайший монастырь голой, чем расскажет ему тысячную часть того, что вытянет из меня.