Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 9 – Инесса Голд

Он пришел без сюртука, в чистой рубахе и жилете. Сажа исчезла с лица, волосы оставались влажными после умывания. Никаких следов беспомощности после тяжелого дня. Он успел проверить цех, переодеться и вернуться туда, где был нужен.

Аптекарь срезал второй сургуч.

Раствор оказался таким же. В третьей бутылке запах чувствовался сильнее, но реакция оставалась слабой. Из шести проверенных емкостей только одна содержала вещество, похожее на заявленную концентрацию.

— Могли перепутать на складе, - сказал Евсей. - Вода для разведения хранилась рядом.

— В запечатанных бутылках с фабричным сургучом? - спросила я.

— У торгового дома большой склад.

— Тогда партия должна быть отозвана, а поставщик предупрежден.

Герман взял одну бутылку, поворачивая этикетку к лампе.

— Сколько таких поступило?

— Два ящика. Второй почти израсходован.

— На ком?

Евсей промолчал.

— Список, - сказал Герман.

— В аптеке.

— Принесите.

Пока аптекарь ходил, я проверила кипение и попросила прачек подготовить отдельный котел для загрязненного белья. Старшая, женщина с красными руками, покачала головой.

— Угля лишнего не дадут. Управляющий прошлую неделю норму урезал.

— Кто урезал?

— Фрол Данилович. Бумага приходила.

Герман услышал.

— Норму вернут. Для лечебницы уголь выдавать без ограничения до конца аварийных работ.

— Без ограничения они и баню отопят, - заметила прачка.

— Если баня понадобится для мытья раненых, отопят.

Она одобрительно кивнула. Герман не торговался из-за ведра угля и не изображал щедрость. Просто исправил распоряжение, которое мешало делу.

Евсей вернулся с книгой выдачи. Страницы были разграфлены, строки заполнены мелким ровным почерком. В августе партия поступила, затем бутылки выдавали в перевязочную, операционную, мужскую палату. Возле нескольких записей стояла подпись Варвары.

Я смотрела на собственную фамилию, написанную чужой рукой. Память не отзывалась.

— Вот, - аптекарь ткнул пальцем. - Варвара Сергеевна получила шесть бутылок. Две за неделю до операции Кирилла Алексеевича. Одну после.

— После его смерти? - спросила я.

— Утром того же дня.

Герман закрыл книгу ладонью.

— Достаточно.

— Нет, - сказала я. - Какой номер партии у тех бутылок?

— Тот же, - ответил Евсей.

— И вы не проверили содержимое, когда больной умер от заражения?

Аптекарь покраснел.

— Причину установили врачи. У Кирилла Алексеевича была тяжелая рана.

— Я спрашиваю о растворе.

— Не проверил.

Герман отвел меня в коридор прачечной. Там было прохладнее, капли на окне дрожали от работы котлов.

— Чего вы добиваетесь?

— Чтобы Громова не перевязали грязной простыней и водой вместо антисептика.

— Вы прекрасно понимаете вопрос.

— Тогда задайте его без загадок.

Он сжал челюсть.

— Восемь месяцев вы отказывались объяснять, куда делась кислота. Теперь за один вечер находите плохие бинты и разбавленную партию. Вы строите защиту из того, что доступно в лечебнице.

— Если бы я строила защиту, выбрала бы менее опасный способ. Например, слезы.

— Прежняя Варвара не плакала передо мной.

— Значит, у нас есть хоть что-то общее.

Ответ прозвучал резче, чем следовало. Он не был человеком из зала суда, которому можно бросить остроумие и уйти. В его брате сейчас не было абстракции. Кирилл умер в этой лечебнице, и каждый пузырек для Германа оставался частью той ночи.