Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 49 – Марьяша Ришелье

— И поэтому Полянский казался тебе убийцей, — тихо сказала я. — Не потому, что он убивал сам. А потому, что убивал кто-то, кто похож на него как две капли воды по характеру. Кто-то, кто, возможно, даже представлялся проституткам его фамилией, заманивая их в лес.

— Именно. — Воронов кивнул. — Он использовал имя Льва. Он копировал его манеру. Его обаяние. Его наглость. Он — тень Полянского. Его темный близнец. Часть семьи социопатов, которую никто не звал, но которая пришла сама.

— Только у Льва, в отличие от убийцы, была Тая, а потом и Саша, — сказала я. — То, что его сдерживает. То, что он защищает. То, ради чего он не переходит черту. У него есть семья — те, кто его понимает, кто похож на него. А у нашего убийцы нет. И он просто хочет быть принятым.

— Полянские его не обижали, — подхватил Воронов. — Скорее всего, они его вообще не знают. Он просто наблюдал. Увидел. Захотел влиться в семью. И влился. — Он хохотнул — горько, почти зло. — Не будь его подарки трупами, а просто наблюдением и розами, я бы сказал, что он идеальный Полянский. Еще бы мышьяк и крысиный яд в чай предложил — и вообще: «Здравствуйте, я Полянский Ноунейм, примите в семью».

Я невольно улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Потому что в его шутке было слишком много правды.

— Зато мы теперь знаем, что Лев, Тая и Саша могут не бояться, — продолжал он. — Их убивать не собираются. Они — центр его вселенной. Он их оберегает.

— Не факт, — возразила я. — Что, если однажды он решит, что для того, чтобы стать семьей, ему нужно убить кого-то из них? Заменить Таю? Заменить Льва? Чтобы занять место?

— Нет. — Воронов покачал головой. — Ты сама сказала: они — его идеальная картинка. Его мечта. Он подражает Льву. Он не хочет его места. Он хочет быть рядом. В стае. Понимаешь? Если кто-то будет угрожать семье — он, скорее, сам кого-то убьет. Он уже ассоциирует себя с ними. Он считает себя членом их стаи. И он будет ее защищать.

Я хотела что-то ответить, но Воронов вдруг резко вжал педаль тормоза. Машина вильнула, заскрипела шинами по обочине и замерла у отбойника. Я дернулась вперед, ремень впился в грудь.

— Ты с ума сошел?!

— Четыре года назад, — сказал он, не слушая меня, и схватил телефон. — Четыре года назад кто-то влез в их дом. Так?

— Так, — я потерла плечо, ушибленное ремнем. — Тая сказала: грабители. Их не было дома. Саша был в садике, Лев на работе, Тая в городе. Вернулись — в доме бардак, но ничего не украли. И грабителей не нашли.

— Не нашли, — повторил Воронов, яростно тыкая в экран телефона. — Потому что искали не там. Искали живых. А надо было искать мертвых, Тань.

Я замерла. Его мысль еще не дошла до меня, но где-то на периферии сознания уже начала складываться картинка — страшная, логичная, неизбежная.

— Если убийца уже тогда за ними наблюдал, — медленно произнесла я, — если он уже тогда хотел к ним... Если он видел, как в дом его идеальной семьи влезают чужаки...

— Он мог их встретить, — закончил Воронов. — На выходе. С лопатой. Или с голыми руками. Он же умеет вырубать людей. И унести тела в лес. Закопать. Где-то там, где мы еще не искали.

— И после этого появились камеры, — прошептала я. — Грабителей не нашли. Дело закрыли. А он... он стал считать себя ангелом-хранителем семьи. Их защитником. Их невидимым стражем.