Книга Пятно на репутации его светлости, страница 5 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Он застывает, глупо хлопая ресницами. Раскрыв рот, смотрит на меня, потом на свою руку, потом снова на меня.

— Ох... Настаська, ты, что ли? — бормочет он. — А ты чего тут…

В экипаже резко становится тесно. Блондин с улицы резким толчком врывается в наше пространство и пронзает второго взглядом будто булавка бабочку.

— Сиди смирно, Сергей, — говорит блондин. Голос тихий, но в нем такая угроза, что даже у меня мороз по коже. — Напился до скотского состояния и еще скандалить вздумал? Мало мне твоих вчерашних подвигов?

Пьяный — Сергей, значит — вжимается в угол и замолкает, только смотрит исподлобья, как побитый щенок. Блондин поворачивается ко мне.

И вот тут до меня доходит. Костя. Константин Дмитриевич Градов. Может ли судьба сложиться так, что это и есть мой муж?

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его серых глазах только холодное, тяжелое бешенство. Он не просто зол, он в ярости. И, боюсь, я не представляю, чем это может обернуться.

— А теперь ты, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мне хочется вжаться в сиденье, как его брату. — Объясни мне, Настя, что ты делала одна на улице, без сопровождения, без малейшего понятия о приличиях? Я же сказал сидеть дома! Почему ты шляешься по городу, как последняя...

Он не договаривает, но я и так понимаю. Как девка легкого поведения. Именно так его брат меня и воспринял.

Если бы у меня самой был ответ на этот вопрос.

Познакомимся поближе?

Анастасия Федоровна Градова

Его Светлость Константин Дмитриевич Градов

Я смотрю на него, и во мне закипает злость. Страх гаснет, уступая место глухому, отчаянному возмущению. Я целый час брела по морозу с больной головой, меня выгнал из дому родной отец, я чуть не замерзла насмерть, а этот красивый, надменный тип смеет меня отчитывать?

— Ты... — начинаю я, и голос мой дрожит, но не от страха. — Вы... — я запинаюсь, не зная, как к нему обращаться. — Я не знала, где ваш дом и куда идти! Меня...

Я замолкаю, потому что договорить — значит признаться в том, чего я сама не понимаю. Как объяснить этому человеку из девятнадцатого века, что я — не его жена? Что та, на ком он женился, погибла под снегом и сосульками, а я — самозванка в чужом теле? И стоит ли вообще это говорить?

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то... сомнение? Он замечает снег на моих волосах, на пальто, мои посиневшие губы, дрожь, которую я не могу унять. Его взгляд опускается ниже, и вдруг его лицо меняется.

Он резко протягивает руку и касается моей головы — там, где болит сильнее всего. Я вздрагиваю и шиплю от боли. Его пальцы на мгновение замирают, а когда он убирает руку — на перчатке темное пятно.

Кровь. А я даже не заметила.

— Ты ранена, — говорит он. Это не вопрос, констатация факта, и в голосе его уже не лед, а что-то другое. Не тепло — но хотя бы не убийственный холод. — Как?

Я молчу. Что я могу сказать? «На меня сосулька упала, когда я поменялась телами с вашей женой»?

— Константин Дмитриевич, — тихо говорю я, и это обращение дается мне с трудом, — я не знаю, что произошло. Я очнулась на крыльце отцовского дома, меня выгнали, я пошла искать... искать вас, но не знала дороги. И очень болит голова.

Я говорю правду. Частично. И смотрю на него в упор, не отводя взгляда.