Книга Пятно на репутации его светлости, страница 75 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Павел Геннадьевич… Не Лесов часом?

— Фамилию постеснялась спросить. Это учитель Сергея из училища.

— Ну точно Лесов! Он не просто учитель, в свое время участвовал в том, чтобы художественное училище у нас основать. Из столицы к нам перебрался. Вот его картины продаются, да…

Так… Насколько помню из разговора с этим Павлом Геннадьевичем, он приверженец классической школы. И бытовые сценки вряд ли пишет, скорее, портреты на заказ, причем такие, чтобы люди на них посолиднее и покрасивее выглядели. Может, за мифологические или библейские сюжеты берется. В общем, его покупатели с моими потенциальными покупателями вряд ли сильно пересекаются.

— Ладно, дочка. Сколько ты хочешь за своё полотно?

Хороший вопрос. Я, честно говоря, не знаю. Сколько может стоить картина неизвестного художника в губернском городе середины девятнадцатого века? Серебром? Ассигнациями? Я не имею ни малейшего понятия о местных ценах.

— Это вы мне скажите, папенька. Вы лучше знаете рынок.

— Рынок, — фыркает он. — Скажешь тоже. Нет у нас тут рынка. Так, баловство одно. Но... — купец задумывается, и я вижу, как в его глазах загорается огонёк интереса. — Есть у меня один человек. Никита Яковлевич. Он из Петербурга к нам приезжает, раз в год, по весне. Покупает картины Лесова обязательно, а в довесок ещё других художников берёт, и везёт в столицу. Покажу ему, он-то лучше в моде на искусство разбирается.

У меня внутри всё вздрагивает. Неужели получится?

— Но он берёт только проверенное, — продолжает отец, и мой энтузиазм слегка гаснет. — У тех, кого знает, да кого Лесов посоветует. Учеников из училища, местных мастеров с именем. Неизвестного художника он даже глядеть не станет.

— А если вы поручитесь? — я смотрю на него с надеждой. — Вы же Шубин. Купец первой гильдии. Ваше слово чего-то стоит. И тот талантливый художник будет очень вам благодарен.

Отец тяжко вздыхает. Видно, что ему уже стало интересно и отказываться от потенциально выгодной сделки он не хочет. Смотрит на эскиз, потом снова на меня.

— Риск... Везде риск, Настасья. В торговле, в любви, в искусстве. Я всю жизнь рисковал, и то выигрывал, то проигрывал. Но я всегда знал, на что иду. А здесь... — он кивает на эскиз. — Здесь я даже не знаю, что у тебя за картина.

— Я могу показать, когда краска высохнет.

— Не мне. Знакомому моему покажешь, а я только встречу организую. Когда там, говоришь, готова будет работа?

Я не могу поверить, что получается. Сердце ускоряет бег в предвкушении, хочется по-глупому улыбнуться, но я сдерживаюсь, сохраняя деловитую серьезность.

— Через день. Может, два.

— Я передам тебе записку, когда приходить. Знакомый мой в это время обычно приезжает, но дорога… Может, он завтра объявится, а может, через неделю. До Масленицы в Светлоярск хотел, да не успел.

— Благодарю, папенька.

— Только я ничего не обещаю, дочка. Это не моё дело, я в искусстве не силён. Могу только свести с нужными людьми и замолвить слово. Остальное от тебя зависит.

Чувствую, как на плечи возвращается гора, которая только что с них падала. Теперь мне нужно будет уговорить торговца картинами прислушаться к моему мнению. Деваться некуда, попробую. Может быть, не одну картину успею сделать, а несколько. Хоть что-то да зайдёт.

— Так что не благодари пока, — он поднимает руку. — Ещё ничего не сделано. И вот что... — Шубин смотрит на меня строго. — Муж твой знает, чем ты занимаешься?