Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 22 – Людмила Мартова

Лицо у Галины Ивановны сразу стало замкнутым, чужим. Она поджала губы и сердито посмотрела на Машу.

— А об этом, девка, я с тобой говорить не буду. Хочешь что узнать, обращайся к бабушке своей, Алине Аркадьевне. Хотя я тебе не советую этого делать.

— Почему?

— А сама не разумеешь? Ей, поди, не тридцать лет, чтобы легко о неприятном вспоминать. Расстроится она, — еще чего доброго, расхворается. А в ее годы и до беды недалеко.

— Ну, так расскажите мне все сами. Чтобы я бабушку не расстраивала, — предложила Маша. — И волки будут сыты, и овцы целы.

— Это ты-то волк. — Галина Ивановна вдруг усмехнулась. — Да и бабушка твоя на овцу не тянет. Скорее наоборот, волки будут целы, а овцы сыты. Вот так-то.

— Так расскажете?

— Нет, и не уговаривай.

Галина Ивановна отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и сердито загремела кастрюлями.

Не в привычках Маши было отступать. Несмотря на внешнюю скромность и незаметность, она обладала сильным характером и железной волей. Мама как-то сказала, что дочка напоминает ей меч в бархатных ножнах, чей мягкий, изящный и деликатный футляр не внушает ни малейших опасений, скрывая внутри острое и прочное лезвие, готовое к действию.

А Иван Петрович засмеялся и добавил, что Маша скорее похожа на буддийского монаха в медитации. Мол, внешне полное спокойствие, отсутствие эмоций и мягкая улыбка, а по сути, высочайшая дисциплина ума, способность выдерживать неприятности и сохранять ясность в хаосе. Сама Маша себе таких лестных характеристик не давала, но считала себя сродни океану, гладкая зеркальная поверхность которого скрывает колоссальную энергию, способную в случае начавшегося шторма вздыбить волны на десятки метров ввысь.

Как бы то ни было, отступать она не собиралась и, набравшись решимости, постучалась в закрытую дверь кабинета, где всегда проводила первую половину дня Алина. Услышав «Войдите», встала на пороге, не решаясь сделать последний шаг.

— Ты чего застыла? — спросила бабушка.

— Вспомнила, что в четыре года мне было запрещено сюда заходить.

— И что? Это нанесло тебе непоправимую детскую травму? Тут полно антикварных предметов, в том числе китайского фарфора. А мы уже выяснили, что ты в нем разбираешься, а значит, знаешь ему цену. В четыре года понимать такие вещи невозможно, а вот разбить что-нибудь — вполне.

— Нет, травмы не нанесло. Просто вспомнила, — холодно сказала Маша и зашла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Галина Ивановна ее не одобрит, а значит, и слышать обрывки их разговора ей незачем.

— Алина, кто такой Антон?

Ей показалось, или в глаза Стрельниковой вновь мелькнуло то самое выражение, которое Маша заметила, когда режиссер Александр Новицкий впервые упомянул это имя? Словно бабушка хотела, чтобы внучка узнала про Антона, и ждала, пока та об этом спросит.

— Девочка моя, ты должна понимать, что если я отвечу на твой опрос, то твоя жизнь бесповоротно изменится. Поэтому на всякий случай я уточню: ты уверена, что хочешь это знать?

Ну как после такого обуздать бушующее любопытство?

— Моя жизнь и так уже изменилась, — сухо проговорила Маша. — Не уверена, что безвозвратно, потому что я в любой момент могу улететь обратно в Новосибирск, но все-таки изменилась. И причина этому вы. Это вы предложили мне приехать в этот город, а значит, хотели, чтобы я все узнала.