Книга Рассказы, страница 83 – Поппи З. Брайт

Гнозис — это знание, обладающее силой откровения и коренящееся в познании собственного истинного «я».

В ночь перед тем, как вдохновение подсказало мне, что я должна спасти себя, обрести спасение, распрощавшись со своей ложной жизнью посредством убийства того человека, мне приснилось, будто я обнимаю труп Спасителя.

Не так давно Поппи З. Брайт взъерошила кое-кому перья, опубликовав в своём информационном бюллетене пространное размышление об эротической встрече между нею и бренными останками Уильяма Берроуза. Трудно не подумать, что Берроуз пришёл бы в восторг.

В самом средоточии своего анархического сердца повествование одновременно жаждет цельности и разлома. Мы начинаем в одном месте и времени — и переносимся в другое. Резко, властно возвращаемся назад. Мы нагоняем самих себя — или не нагоняем. Когда нагоняем, это приносит удовлетворение; но лучше, куда лучше, когда мы выбрасываем на свалку бездумные представления о связности. Шутки, анекдоты и бесконечные байки с нелепой развязкой подрывают ленивые ожидания — так давайте же щедро подбросим лишённым чувства юмора сколько угодно загадок. Для тех, кто всё понимает буквально, пустим в ход намёк на некую «тему» — скажем, «тему» «обладания». Можно смело рассчитывать, что буквалисты не поймут: всякая встреча с текстом сама по себе есть акт «обладания». Пока читатель пожирает текст, текст неумолимо колонизирует читателя; и читатель, в отличие от пожирающего его текста, выходит из этого процесса изменившимся — во многом благодаря самому верному, самому безошибочному выражению «темы»: детали. Поэтому в каждой живой детали заключена эротическая составляющая.

В эротизме куда больше, чем нам кажется поначалу.

Сегодня никто не сознаёт, что эротизм — это безумный мир, чьи глубины, далеко за пределами его эфирных форм, инфернальны.

…Эротизм — прежде всего самая волнующая из реальностей; но в то же время он остаётся самой низменной. Даже после психоанализа противоречивые стороны эротизма кажутся в некотором смысле неисчислимыми; глубина их религиозна — это ужасно, это трагично, это по-прежнему неприемлемо. Вероятно, тем более потому, что эротизм божественен.

— Жорж Батай, «Слёзы Эроса»

«Бог — в деталях», — писал Флобер, однажды не пожалевший времени на то, чтобы аптекарь по имени месье Оме заметил, как вздымаются одежды Эммы Бовари в свете дровяной печи.

Вот три детали из этих рассказов:

Это был полуавтоматический пистолет с шестидюймовым стволом, снабжённым прицелом, с тяжёлой резиновой рукоятью в насечку — почти три фунта гладкой стали, набитой маленькими пулями в серебристых оболочках, точно семенами в смертоносном плоде. («Спасен».)

Это напоминало огромную дымящуюся миску с рагу, полную лоснящегося мяса, раздробленных костей, целых охапок трубок, вырванных из своих креплений, — и повсюду густой медно-красный соус крови. От его тела зыбкими волнами поднималась канализационная вонь разорванного кишечника. («Спасен».)

На улицах резкая вонь выхлопных газов смешивалась с миллионом более тонких ароматов: жасмина, неочищенных сточных вод, кузнечиков, жарившихся в перечном масле, спелого дуриана, пахнувшего гниющей плотью, вымоченной в густых сладких сливках. («Человек, который сам себя сделал».)

В «Нектаре души», бесконечной байке с нарочито затянутой развязкой, толпа на амстердамской улице движется «перистальтикой» отходов по кишечнику; "In Vermis Veritas" — чистый пузырь вдохновения, написанный как предисловие к графическому роману, — представляет восторженные размышления «ценителя смертности», наделённой острым сознанием личинки, преданного пикантным ощущениям-воспоминаниям, запечатлённым в «полупрозрачной розе свежих внутренностей, кипучем индиго гнили» тех, кто умирал в страхе и боли. Личинка здесь — читатель, которому на этот раз дарована восхитительная власть занять место писателя.