Книга Рассказы, страница 80 – Поппи З. Брайт

А вот я сижу на уроке английской литературы, поднимаю руку и сообщаю ошеломлённому мистеру Фрёлиху, что роман Зоры Нил Хёрстон «Их глаза видели Бога» развивается через постоянное обращение к одной определённой органической метафоре.

На этой фотографии кажется, будто я мертва, но на самом деле я всего лишь без сознания — меня вырубило препаратом, который дал мне ангелоподобный Денни Уоттерс; три дня спустя он умер от огнестрельных ран. А здесь я нарядилась на выпускной с Томми Дойчем, которого досрочно приняли в Брауновский университет.

Вот лимузин, который возил нас по городу всю ночь. Водитель считал нас отвратительными.

А вот лачуга, куда я отправилась, бросив Томми Дойча. И вот люди, которые там жили: толстый, невероятный Туми, его любовник Джером и Хилли — приживалка Джерома, суккуб. Их группа называлась Duino Elegy. Примерно через час после того, как я сделала этот снимок, мы отдыхали, сплетясь в огромный клубок на их матрасе, и я помню, как подумала: Джером был бы куда милее, если бы остепенился и всё время оставался геем, как Туми. У Джерома было идеальное тело для мальчика-гея — почти девичье. Рядом с Джеромом Хилли выглядела тупиковой ветвью эволюции.

Даос прислушивается к мистическим голосам, которые поднимаются в нём и поют в его внутренностях. Он мысленно видит эфирное дыхание, рождённое перегонкой соков его утробы: именно на пределе органического, на самом низменном и повседневном уровне тело очищается, материя претворяется в сущность и совершается сублимация. Но это возможно лишь потому, что сама работа организма священна: потому что внутри тела, где вырабатываются грубые выделения, заключён сосуд тончайших духов.

— Жан Леви, «Тело: герб даосов»

В мире, где грубые, функциональные выделения тела свидетельствуют о священной сущности, ткань социальных взаимодействий и поддерживающее устойчивость согласие суждений, рождённых этими взаимодействиями, растворяются, утрачивая всякий вес. Когда буквально внутреннее признаётся буквально центральным, со всех сторон заявляет о себе радикальная демократия, и мы оказываемся в эгалитарной вселенной. Люди самых заурядных, общепринятых взглядов, люди, начисто лишённые какого бы то ни было прозрения, несут в себе столько же божественного — столько же возможности прикоснуться к божественному, — сколько и самые просветлённые. Все занимают одну и ту же просторную ступень пищевой цепи; каждый потенциально может стать сакраментальной трапезой.

То же самое можно сказать о повествовании — и о той его разновидности, которую называют историей.

За полтора года в Государственном университете я по-прежнему жила по старой схеме: наполовину в банальном свете, наполовину в густой, насыщенной тьме. Никто ничего не подозревал — кроме нескольких студентов, которые занимались тем же самым; большинство из них были девушками и умели держать язык за зубами. Чтобы вести две отдельные жизни, приходится следить за границами между ними.

Но это изматывало меня, расшатывало всё, что я привыкла считать само собой разумеющимся. Когда умирает одно из твоих привычных убеждений, сердце неизменно разбивается. Стоило мне обменяться заговорщическим взглядом с кем-нибудь из однокурсников на вводном курсе истории искусств — с человеком, которого всего сутки назад я мельком видела в тропической атмосфере тайной вселенной, — как весь наш общий замысел начинал казаться поверхностным и ошибочным.