Книга Батя одного хулигана, страница 62 – Алёна Амурская

Через десять минут мы все сидели на диване там же, в гостиной. Я укутала переодетого Феликса в свой самый теплый шерстяной плед, и мальчишки устроились прямо на диване, поджав ноги, с глубокими тарелками на коленях. Я налила им горячего куриного супа с домашней лапшой и нарезала свежий хлеб. Рядом на журнальном столике дымились большие кружки со сладким черным чаем.

Феликс ел так, что на это было больно смотреть. Он старался держать лицо и есть аккуратно, но голод брал свое. Так что горячий бульон он глотал почти не жуя, обжигаясь и торопливо откусывая огромные куски хлеба, словно боялся, что тарелку могут в любую секунду отобрать. Рома ел гораздо спокойнее, но постоянно бросал на друга быстрые контролирующие взгляды - всё ли с ним в порядке.

Когда тарелки наконец опустели и звон ложек стих, в комнате повисла тишина. Но это уже была не та враждебная, искрящая страхом тишина, что во дворе школы. Мальчишки согрелись, наелись и, кажется, окончательно поверили, что здесь им ничего не угрожает. По крайней мере, прямо сейчас.

Я убрала пустую посуду, вернулась в гостиную и села в кресло напротив дивана. Обхватила ладонями свою кружку с чаем и посмотрела прямо на детдомовца.

— А теперь, Феликс, рассказывай, - произнесла я мягко, но предельно прямо, без возможности уйти от ответа. - Зачем ты сбежал? И куда ты шел в таком виде по такому холоду?

Феликс глубже зарылся в плед, опустив глаза, и упрямо сжал губы. Его шрам в полумраке комнаты казался еще более резким. Он молчал долго, целую минуту, лишь нервно ковыряя край пледа пальцем с наклеенным пластырем-динозавром.

Я не торопила его. И Рома сидел рядом вместе с Сашей, напряженно притихнув.

И вдруг Феликс сломался под нашими взглядами. Он заговорил глухим, сиплым, каким-то очень взрослым голосом, глядя в одну точку на ковре.

— Я не мог там больше оставаться, - выдавил он, и каждое слово давалось ему с трудом. - После того, как Ромку забрали, стало совсем хреново. Директриса... она всем говорит, что я конченый, и мне только в колонию дорога. Она специально меня гнобила. Запирала в изоляторе за любую мелочь, старшакам разрешала меня прессовать... Я терпел. Но вчера... - он судорожно сглотнул. - Я нашел бумажку. В архиве, в кабинете медсестры. Я там полы мыл за наказание. Там было мое старое дело, и в нем написано, что когда мой дом в поселке сгорел, и родители того... погибли... там оставалась сестра моей бабки. Тетка какая-то дальняя. Она живет в соседнем районе. Она меня не забрала тогда, может, не знала просто! Я адрес переписал.

Он полез в карман спортивных штанов и вытащил оттуда измятый, влажный клочок бумаги в клеточку.

— Я сбежал ночью. Хотел добраться до этого поселка, найти ее. Вдруг она меня заберет? Я же много не ем, я помогать могу, всё по хозяйству умею... А к школе пришел, потому что... - он посмотрел на Рому и вдруг слабо, криво улыбнулся. - Попрощаться хотел. Мелкий же тут совсем один остался, со своим строгим батей. Думал, посмотрю издалека, как он тут мажорит, и пойду на электричку. Последняя в десять вечера отходит. Доехал бы как-нибудь.

У меня волосы встали дыбом.

Я представила себе эту картину предельно ясно. Десятилетний, измученный, хромой подросток в легкой курточке. Ночь. Осенний ледяной дождь. Железнодорожная станция, где полно пьяных, бомжей и маргиналов. Он собирался ехать неизвестно куда, на перекладных электричках, в глухой поселок, искать мифическую тетку, которая, скорее всего, знать о нем не желает. Это был даже не риск, а верная смерть от переохлаждения в какой-нибудь канаве, или, что еще страшнее, он бы стал легкой добычей для криминала.