Книга Лёд и Сахар, страница 137 – Анна Эйч

Хруст и удар. Глухой, мясистый звук тела, встретившегося с беспощадным камнем.

Секунда тишины, а потом крик. Такой сильный, сдавленный, ужасающий. Этот вопль чистой, животной боли я запомню на всю жизнь. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на дыру в полу, откуда доносятся истошные вопли и стоны.

В помещение вбегают остальные и заглядывают вниз. Бегемот выплевывает очередной мат, Жмот попятился, Сухарь блюет.

— Ты… ты что наделал? – охваченный ужасом произносит Бегемот.

А я молчу. Потому что сам не знаю, что совершил.

* * *

Дверь открывается, и на пороге я вижу мужика лет пятидесяти в инвалидном кресле. Одет в старые спортивные штаны с лампасами, чёрный растянутый свитер и драную утеплённую жилетку.

— Чего тебе? – фыркает недовольно, удерживая в руках металлическую кружку.

— Эм… мне… извините, я, наверное, ошибся, – пячусь назад, в один миг забыв, зачем вообще сюда приехал. Голова пустая, ни одной мысли, не могу даже собрать слова в предложения и объяснить, зачем проделал весь этот путь. Из-за незнакомой цыганки, которая мне просто наплела какую-то абстрактную хрень, а я, как придурок, решил, что это знак свыше.

Отступаю и отворачиваюсь, чтобы побыстрее покинуть это место и забыть всё, что оно заставило меня вспомнить.

— Соколов? Это ты, что ли?

Каждая клетка моего тела онемела. Каждая.

— Ты какого лешего здесь забыл?

Оборачиваюсь.

— Вы… ты…? – Да не может быть! Лёха был всего на пару лет старше меня.

— Лёха Шнур, забыл уже? Понимаю, я бы тоже хотел забыть всё, что было с нами там.

Я был уверен, что он меня ненавидит. Мечтает когда-нибудь найти и убить. Но нет, этот потрепанный мужик выглядит вполне… нормальным? Он даже улыбается, и в голосе нет ни капли сарказма или гнева.

— Чё стоишь, заходи, чаю тебе налью, – он отъезжает назад и едет к кухне.

На удивление, его жилище не выглядит как дом законченного алкаша: на столе лежит старая клеёнка – липкая и в пятнах. Но зато в центре ваза с яблоками, на подоконнике тихо играет радио, а по телевизору идёт…

— Серьёзно? Хоккей? – не удержавшись, спрашиваю я.

— Да, я смотрю – рожа знакомая, только откуда у меня могут быть знакомые в таком столичном прикиде, а потом доходит: я же за тобой ещё следил, когда ты за «Торпедо» гонял. – Он ставит передо мной металлическую кружку с чаем и тянется достать конфеты из целлофанового пакета.

— Каким ветром тебя занесло?

Я обхватываю потёртую и оббитую кружку ладонями и делаю глоток чая – горячая жидкость расправляет лёгкие, и я нахожу момент, чтобы начать разговор.

— Я приехал попросить прощения.

Брови Лёхи подпрыгивают вверх.

— Чего попросить? Ты что, умираешь?

— Нет.

— Тогда что? Это какая-то новая практика ваша столичная? В монахи решил податься? – ржёт придурок и тем самым расслабляет меня.

Кажется, разговор будет не таким тяжёлым, каким я его представлял.

— Лёх, я за то, что случилось… – не произношу, просто киваю на инвалидное кресло. – Я же знал, что там прогнивший пол, и специально… Я… я не хотел. Точнее, хотел навредить, но не думал, что так обернётся…

— Соколов, – он закатывает глаза и откидывает голову к потолку, – ну кому ты стелешь! Вот это, – хлопает по колёсам своего кресла, – я сам себе заработал. Давай будем честны: если бы ты меня не остановил, я бы сотворил непоправимые вещи.