Книга Цвет любви - рыжий!, страница 49 – Наранга

— Боюсь, туда Владика и затянуло, — выдала, наконец, бабушка. — По твоему сну ежели судить.

Алиса обомлела. Вот тебе раз. Как же из подобного места его вытаскивать?!

— Но мы его вытянем… — уверенно сказала Любава, угадав сомнения внучки. — Обязательно вытащим.

«Ага, все под контролем, гражданских просят освободить периметр, повторяю, все под контролем…» — выскочило воспоминание из какого-то фильма. Кажется, там все кончилось плохо. Но… А что делать? Если не мы, то кто?!

И, совершенно неожиданно для себя, Алиса наполнилась непреклонной решимостью. Ей даже показалось, что кончики пальцев слегка замерцали.

— А ну-ка, внученька, ручки-то вытяни… — послышался удивленный голос Любавы. — Во-он в ту сторонку, видишь, сухостой там…

Алиса послушно вытянула руки в сторону засохшей сосны.

— Умница ты моя… — бабушка ободряюще улыбнулась. — А теперь отпускай!

Алиса только хотела спросить, что отпускать-то, как поняла, что сияние, пульсацией нараставшее на кончиках ее пальцев, больше не держится — оно сорвалось и стремительно прыгнуло, обволакивая сухой ствол дерева от корня и до обломанной верхушки. Раздался треск и во все стороны полетела щепа.

Алиса инстинктивно спрятала лицо за ладонями. А когда посмотрела, оказалось, что ствола больше нет. На его месте оседала древесная пыль. Вокруг, в большом радиусе, валялись разбросанные щепки и палки, но их было слишком мало для такого объема древесины. Сухое дерево, как это говорят в фантастике, «дезинтегрировалось».

В глубоком потрясении Алиса разглядывала свои руки. Руки как руки. Немножко грязные. И ногти бы… Да о чем она думает! Она только что сделала невероятное! Сама!

— Ну вот, горлица ты моя, — проворковала Любава, — ты и оперилась. Только не спеши из гнезда-то выпрыгивать, летать-то тебе пока рановато. Поубиваешь еще всех нас, да, Филимон?

После еды они решили проверить оберег. Алиса вынула из кармана деревянный сучок, положила его на раскрытую ладонь и сосредоточилась, мысленно взывая к Владиславу. Но оберег лежал безжизненно, как простой кусок теплого, отполированного дерева. Ни малейшей дрожи, ни намека на движение.

— Не готов еще, — покачала головой Любава. — Или далеко. Сила связи зависит от многого.

Вскоре окончательно стемнело. Они улеглись на мягкое ложе, ранее сотворенное бабушкой-колдуньей из камня и тряпицы. Пес запрыгнул к ним и расположился в ногах.

Время до утра прошло на удивление спокойно. Словно они не в Дальнем лесу спали, а в своем доме в деревне. Звуки и запахи ночного леса их не тревожили, а убаюкивали, проходя через двойную завесу иллюзий и преломлений, созданную Любавой вокруг лагеря.

Утром они позавтракали и двинулись в прежнем направлении, углубляясь в Дальний лес. Дубравы сменились темными, сумрачными ельниками, где земля устлана хвойным ковром, а воздух пахнет смолой и сыростью. Еловый лес, в свою очередь, чередовался светлыми сосновыми борами с красновато-коричневой подстилкой из опавших игл. Встречались и березовые рощицы, и смешанные леса.

Время от времени путь преграждали каменистые ложбины, в которых журчали ручьи. Через них приходилось перебираться по упавшим стволам или перепрыгивать с камня на камень, всякий раз рискуя поскользнуться. Филимон неизменно первым оказывался на том берегу, с нетерпением поджидая отстающих.