Книга Начать сначала, страница 29 – Ольга Баринова

Еще — Нина случайно разбила готовую чашку, когда вынимала из печи. Руки дрожали от усталости.

— Последний, — сказала она Лизхен. — Сороковой.

— Госпожа, — прошептала та. — У нас нет больше глины. Вернее, глина есть, но вы не спите три дня, вы не едите, вы…

— Принеси глину, — перебила Нина. — Я сказала – принеси глину.

Последний эксперимент.

Нина замесила глину медленно, осторожно, как учил отец — не торопясь, чувствуя каждую песчинку. Она добавила в массу совсем немного — на кончике ножа — оловянных опилок, которые нашла в старом сарае. Для блеска.

Пигмент она смешивала в ступе три часа.

Марганцевая руда — фиолетово-коричневая, с блестящими вкраплениями. Окись меди — зеленая, почти ядовитая. Флюс — из толченого кварца, золы лещины и полевого шпата, который она нашла в обрыве у старой мельницы.

— Три к одному, — бормотала она. — Три части руды, одна часть меди. Две части флюса на одну часть пигмента. Температура — тысяча четыреста. Время — двенадцать часов.

Она вылепила несколько тонкостенных изящных чашек.

Таких, какие делала тысячи раз в прошлой жизни. Не идеальные — руки тряслись, не слушались, — но близкие к идеалу.

Потом взяла кисть.

Самую тонкую из всех, что смогла сделать – с щетинкой на конце, зажатой деревянной трубочкой и обмакнула ее в пигмент.

Рисунок родился сам собой.

Узор, который жил в ее голове все эти дни. «Морозная вязь» — ветвистые линии, переплетающиеся, как иней на зимнем окне. Тонкие, изящные, они расходились от центра чашки к краям, как узоры инея на стекле, как что-то живое и прекрасное.

Нина рисовала и чувствовала, как внутри нее отпускает. Как уходит напряжение этих недель. Как мир становится тише.

— Госпожа, — прошептала Лизхен, заглядывая через плечо. — Это… красиво. Очень красиво. Что это?

— Я назвала это «Морозная вязь», — сказала Нина, не отрываясь. – Моя последняя наработка.

Она поставила чашки в печь. Закрыла дверцу. Подожгла лучину и помолилась всем богам, которых знала, и тем, которых не знала тоже.

На рассвете она открыла печь.

И заплакала.

Чашка стояла на полке — белая, тонкая, звонкая. Глазурь лежала ровно, без подтеков. «Морозная вязь» — сине-бирюзовая, с легким фиолетовым отливом, цвета морской волны в бурю — переплеталась на стенках, как настоящий иней.

Нина взяла чашку в руки. Постучала ногтем — дзинь. Чистый, высокий звук, как колокольчик. Поднесла к свету — фарфор просвечивал, как яичная скорлупа.

— Получилось, — прошептала она. – Всеблагие, или кто тут у них есть — получилось.

Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с сажей и глиной. Она стояла в полуразрушенной мастерской, в простом холщовом платье, с обожженной рукой, и плакала от счастья.

— Лизхен! — крикнула она. — Лизхен, беги сюда! Смотри!

Лизхен прибежала, запыхавшись, и замерла на пороге.

— Госпожа… это… это то самое? Фарфор?

— Фарфор, — кивнула Нина, протягивая чашку. — Потрогай.

Лизхен взяла чашку дрожащими руками. Провела пальцем по глазури. Постучала ногтем — дзинь.

— Она… она поет, — прошептала служанка. — Госпожа, она поет!

— Поет, — сказала Нина. — И будет петь. Мы сделали это, Лизхен. Мы сделали фарфор.

Она прижала чашку к груди, закрыла глаза.

Это была ее первая победа.

Она открыла глаза, посмотрела в окно. Красная луна уже почти погасла — близился рассвет. Где-то в лесу запела птица.