Книга Византийский айфон, страница 20 – Дмитрий Шерстенников

На улице послышались крики — женский визг и грубые крики турок. Молящиеся в церкви ниже опустили головы, священники стали ходить быстрее. Отец семейства быстро подошел ко мне и сказал мне что-то по-гречески, показав на дверь. Перед тем, как помочь ему запереть тяжелые медные двери, я выглянул на улицу. С крестным ходом монахинь произошло то, что должно было произойти: крики прекратились, недалеко от церкви на земле лежала в луже крови одна из женщин. Остальные покорно стояли, давая себя связать. Они чувствовали себя обесчещенными уже тем, что стояли с непокрытой головой: турки привязывали их друг другу платками, сорванными с них же самих.

Священник с лоснящейся бородой помог нам с отцом семейства запереть тяжелые двери и служба продолжилась. Через какое-то время заутреня закончилась, и старый толстый священник вышел в зал и долго говорил по-гречески прихожанам, окружившим его.

Я постепенно приходил в себя. Сев в кресло в темноте у задней стены — рядом с двумя старушками — я включил айфон Аркадия. Заряд был 24 %. Стараясь не обращать внимания на крики на улице и осуждающие взгляды старушек, я со второго раза ввел пароль (православный крест) и погрузился в изучение содержимого. Айфон содержал много иконок приложений, все они выглядели обычно: игры, бытовые приложение и даже обычная иконка звонка по телефону. Я стал открывать приложения, начав с телефонного звонка — каждый раз ожидая, что перенесусь в Москву 2021 года и оставлю всё страхи этого мира в прошлом. Айфон тормозил, приложения открывались с трудом.

Я не успел. Вдруг, как последний призыв о помощи, неподалеку стал часто и настойчиво звучать узнаваемый маленький колокол святой Софии. Все поняли, что это значит: турки добрались до собора. Толстяк прекратил свою проповедь и, едва доковыляв до пристенного складного кресла, бессильно рухнул в него. В наступившей тишине все негромко переговаривались, прислушиваясь к звукам за стенами церкви — со стороны Софии послышались ритмичные удары и крики многих мужских голосов. Удары становились все громче, крики все дружнее. Наконец раздался самый сильный удар и вслед за ним нестройный крик ужаса, в основном, состоящий из женских голосов: ворота Софии рухнули и укрывшиеся в соборе, молившиеся о явлении ангела с огненным мечом, оказались в полной власти победителей.

В церкви все молчали, слушая непрекращающиеся вопли, боясь встретиться взглядами — воображение рисовало душераздирающие картины насилия и глумления.

Все понимали, что нас ждет та же участь, нам ничего не остаётся, кроме как ждать насилия, а, может быть, и смерти. Особенно нестерпимо было смотреть на молодых женщин. Мне не так больно было смотреть на тех, кто рыдал, обнявшись с близкими, как на тех византийских аристократок, что молча бледнели. В них происходила унизительная внутренняя перестройка — они понимали, что их не убьют, поскольку они ценный товар, и их дальнейшая судьба зависит от того, насколько они понравятся солдатам. Они невольно начинали думать о себе не как о дочери, жене или матери, а как о красивом животном.

Священник с лоснящейся бородой вышел к алтарю, с вызовом взглянул на запертую дверь и стал читать из тяжёлой книги. Его старый толстяк-напарник — так и остался безвольно сидеть в кресле у стены.